Category: происшествия

Владимир Емельянов

(no subject)


ПОМНЯ О ВЕЧНОМ, НЕ ЗАБЫВАЙ О НАСТОЯЩЕМ!

IMG_2536.jpg



МОЙ БЛОГ ОТКРЫТ ДЛЯ ВСЕХ.
КАЖДЫЙ, КТО ПРЕДЛОЖИЛ ДРУЖБУ, МОЖЕТ РАССЧИТЫВАТЬ НА ВЗАИМНОСТЬ.
ЛЮБОЙ МОЖЕТ КОММЕНТИРОВАТЬ ЛЮБУЮ ЗАПИСЬ И ВЫСКАЗАТЬ СВОЕ СУГУБОЕ МНЕНИЕ.
ПЕРИОДИЧЕСКИ УВОЗИТСЯ НА СВАЛКУ И ВЫЖИГАЕТСЯ ЛИШЬ ОСОБО ВРЕДНЫЙ МУСОР. НО И ПРИ ЭТОМ АВТОРУ, ВИНОВНОМУ В ЗАСОРЕНИИ ЖУРНАЛА, ДАЕТСЯ ВОЗМОЖНОСТЬ ХРЮКНУТЬ В СВОЮ ЗАЩИТУ ДВА-ТРИ СЛОВА.
ВСЕМЕРНО ОДОБРЯЕТСЯ ИРОНИЯ, ЮМОР, НОВЫЕ (И СТАРЫЕ) АНЕКДОТЫ, ЧАСТУШКИ.
ПРИОРИТЕТ ОТДАЕТСЯ СТРАШИЛКАМ, ЭПИГРАМАМ И ПАРОДИЯМ.
ПЕРИОДИЧЕСКИ ПРОВОДЯТСЯ КОНКУРСЫ, ГЛАВНЫМ ПРИЗОМ КОТОРЫХ ЯВЛЯЕТСЯ АВТОГРАФ  САМОГО ЕФИМА САМОВАРЩИКОВА - МОЕГО ДРУГА, ВЕЛИЧАЙШЕГО МАГА, ЭКСТРАСЕКСА, САТИРИКА  И МАСТЕРА ИРОНИЧЕСКОЙ ЛИРИКИ ВСЕХ ВРЕМЕН И НАРОДОВ.
ИТАК, ЧИТАТЕЛЬ, ФЛАГ ТЕБЕ В РУКИ, МЕД В УСТА И - ВПЕРЕД, С ПЕСНЕЙ, ШУТКОЙ, КЛЯУЗОЙ, ОБВИНЕНИЕМ, УЛИКОЙ И АЛИБИ...
КОРОЧЕ  -  "РЕБЯТА, ДАВАЙТЕ ЖИТЬ ДРУЖНО", - КАК ГОВОРИЛ ОДИН ТУРОК ПЕРЕД ТЕМ КАК ВЫСТРЕЛИТЬ КОМПАНЬОНУ В СПИНУ!!!
Владимир Емельянов

finance.rambler.ru: Назван страшный сценарий газового разрыва Украины с РФ

Владимир Емельянов

Слышат ли нас мертвые?

...Помню, лет сорок тому назад приехал я в гости к теще на Кавказ, в город Грозный. Жила она на окраине в доме, похожем на барак. Этот микрорайон именовался "15 участок". Жители участка знали все друг о друге. Я решил пройтись по улице, полюбоваться окрестностями. Смотрю - из соседнего леска тащат чье-то тело. Притащили, положили на дорогу. Из разговоров местных старушек я понял, что мужик повесился из-за того, что ему изменила жена. Большинство слушающих эту версию, сходились в мнении, что ревнивец полный дурак. Не стоило, мол, так убиваться из-за недостойной бабы. Тут подъехал грузовик с милицией. И, оглядев зевак, милиционер выбрал почему-то выбрал меня и сказал: "Помоги, молодой человек, погрузить труп..."
Честно говоря, я почему-то замешкался и один из тех, кто притащил повешенного из леса, вдруг засмеялся, пнул мертвеца носком ботинка и воскликнул: "Не боись! Этот уже никому не опасен!"
А дальше произошло нечто почти невероятное.
Труп поднял правую руку и схватил хохотуна за голень, да так крепко, что тот упал на спину и захрипел от ужаса.
Разжав пальцы мертвяка, хохотуна увезли в больницу, где он скончался от обширного инфаркта на следующий день, когда хоронили висельника.
...Поговаривали, что этот весельчак и был любовником неверной жены.
Владимир Емельянов

Шумел, горел пожар мисхорский...

Сначала в парке запахло жареным.
Отдыхающие посчитали, что в этом виноваты шашлычники.
Но оказалось, что жарилось совершенно другое.

https://instagram.com/p/B2_1N66oVXO




Белый дым потемнел.

https://instagram.com/p/B2_1u0JI040



Затем на первом этаже одного из павильонов появились языки пламени.

В считанные минуты павильон заполыхал полностью.

Пожарные приехали оперативно. Однако подъехать к павильону не смогли. Пришлось тянуть шланги на триста или даже четыреста метров к месту возгорания.

https://instagram.com/p/B2_2pGsIzJf



По мнению местных продавцов горел павильон дневного электросна. Другие считали, что сгорел ресторан. Подожгли конкуренты.

Владимир Емельянов

Признаки смерти.

Обозначены признаки, которые свидетельствуют о приближающейся смерти человека. Соответствующая информация содержится в публикации, появившейся некоторое время назад в отечественном сегменте интернета.
Как пишет ресурс kurer-sreda.ru, о скором летальном исходе говорят:
1. постоянная слабость;
2. нарушение дыхания;
3. галлюцинации;
4. потеря аппетита;
5. уменьшение мышечной массы;
6. резкие скачки температуры тела;
7. спутанность сознания;
8. потеря интереса к жизни. Ранее сегодня сообщалось, что специалисты назвали лекарства, способные привести к остановке сердца. В данный список, в частности, попали препараты калия и антибиотики.
ЧИТАТЬ ЕЩЁ ••• Об этом сообщает Рамблер. Далее: https://doctor.rambler.ru/news/42732667/?utm_content=rdoctor&utm_medium=read_more&utm_source=copylink
Владимир Емельянов

Почему меняется погода. Основные версии. «А когда рванет»?

Сначала напомним привычные объяснения.
Ими переполнен интернет и СМИ.
Вот основные.
«…Ответ на вопрос, что происходит с погодой, пытаются найти не только метеорологи, но и не связанные с погодой исследователи. В качестве вероятных причин аномалий рассматриваются как глобальное потепление,
так и смещение Большой Медведицы»
 «…Назвать точную причину происходящего не берется никто, сообщают "Аргументы и факты". Часть ученых сходится в том, что Земля переживает
период глобального потепления.
Такая теория может быть в основном обоснована человеческим фактором. Техногенная активность предприятий, число которых растет с каждым днем, повышает концентрацию углекислого газа в воздухе, что вызывает подъем средней температуры на планете…»
«…Еще одной популярной версией природных катаклизмов является
эффект Эль-Ниньо – колебание температуры мощного одноименного течения в Тихом океане, появляющегося примерно раз в восемь лет.
По мнению ученых, несмотря на то что Эль-Ниньо прямо влияет только на океанические процессы, оно может способствовать повышению температуры и выпадению осадков во всем мире. Есть и
еще одна похожая теория – охлаждение теплого течения Гольфстрим»
«…Среди причин возникновения природных аномалий называются и
применение климатического оружия политическими врагами, и постепенное заполнение космоса спутниками, и изменение расположения созвездий. "Так, если, например, созвездие Большой Медведицы отклоняется на несколько градусов, то это значит, что в ближайшее время погода резко изменится: холод сменит тепло или, наоборот, после жары придет мороз", - сообщает председатель кемеровской областной общественной организации "Союз "Чернобыль" Виктор Бородкин…»
«…Россияне верят и в суеверную составляющую изменения климата.
Погода могла ухудшиться из-за того, что нынешний год – високосный,
а это время, по мнению сторонников теории, всегда является богатым на аномальные явления. Народные приметы в то же время говорят, что стоит ожидать холодной зимы…»
«…Напомним, что минувшее лето стало самым жарким в России, а местами и самым дождливым за всю историю метеонаблюдений. Например,
в Крыму за час выпала четырехмесячная норма осадков, а в Москве за день – "всего лишь" месячная, зато из берегов вышла река Яуза.
Также этим летом в России было аномально много гроз, а в Крым и вовсе пришли смерчи…»

Давайте подумаем – каких явных версий здесь нет.
Например, версия пожаров.
Куда ее можно отнести?
Большинство относит ее к человеческому фактору. Это и неосторожное обращение с огнем, и намеренные поджоги с целью сокрытия разного рода хищений, и теракты, и обыкновенная халатность – не поставили вовремя громоотводы и т.п.

А где версия самозащиты природы?
Если где-то начался перегрев, она тут же включает механизм  похолодания и дождливой погоды.
Разве не это случается сейчас с погодой в Москве, Подмосковье, на Урале в ответ на пожары в Сибири?
Разве не из-за ливней выходят из берегов реки на Дальнем Востоке? Это природа защищается от огня.

А где версия ВОЕННАЯ?
Как только начинаются испытания ракет в Корее, обстрелы в Сирии, на Украине – тут же меняется погода.

И еще очень опасная версия –
Это Йелоунстоунский вулкан.

Про него много уже написано. Например, что в последнее время почти миллион землетрясений произошло по его вине.
Вот что, например, пишет источник cont.ws:
«…Мы , конечно же, каждый зубец сейсмограмм на датчиках из Йеллоустоуна не считали. Может быть там миллион всплесков, может быть 500 000 или полтора миллиона – это уже принципиального значения не имеет. Что важно принципиально – так это то, что во-первых, магматическая камера перестраивается. Она рушится.
Во-вторых, магма сформировала новый канал наружу, который из-за близости к поверхности довольно холодный и магма закупорила его пробкой. И эта пробка непрерывно, рывками ползет наружу, что и регистрируют сейсмографы.
Наконец, в третьих, и, что самое главное, – пробка уже очень близко, возможно – в нескольких сотнях метров от поверхности, поскольку на официальной глубине верхней магматической камеры (8-10 км) такие слабые сейсмособытия как трение друг о друга кусков породы датчик не регистрируют.
Самый главный во всем этом, конечно, вопрос – «А когда рванет»? Точной даты мы назвать не можем. Технически, если на вулкане регистрируют «барабанную дробь» извержение может начаться в любой момент, когда пробку остывшей магмы вышибет как пробку из бутылки шампанского. Тем не менее, момента, когда это произойдет, мы не знаем и только вместе со всеми следим за развитием событий. ..»
Владимир Емельянов

Из книг ГРЦРФ. Религиозные стихи. Продолжение.

[Spoiler (click to open)]

Собрание Л. Фадеевой.

Смерть. Прощание и Поминание

20.

Чу, уныло завывают

Томный звоны кол(о)колов,

Томный звоны колоколов.

Знать, родного провожают

Спать в долину средь гробов,

Спать в долину средь гробов.

Скоро ль, долго ль со землею

Мы сравнимся на миней,

Мы сравнимся на миней.

[Spoiler (click to open)]


[Spoiler (click to open)]

Может, завтрашней зарею

Все умрем таким же сном,

Все умрем таким же сном.

Может, завтра погребальный

Звон раздастся надо мной,

Звон раздастся надо мной.

Пропоют мне стих прощальный

«Со святыми упокой»,

«Со святыми упокой».

И ни мать, отец родные

Не поплачуть надо мной,

Не поплачуть надо мной.

И на гроб рука чужая

Кинет горсть земли сырой,

Кинет горсть земли сырой.

И никто мою могилку

Не придёт не посетит,

Не придёт не посетит.

Только странничек унылый

Близ могилки моей пройдёт,

Близ могилки моей пройдёт.

Он уста…

От усталости он сядет

И немного отдохнет,

И немного отдохнёт.

Может он и согрустнётся,

Слёзку выронит, вздохнёт,

Слёзку выронит, вздохнёт.

И друзья мои былые

Не вспомянут обо мне,

Не вспомянут обо мне.

И взгрустнут мои родные

В той далёкой стороне,

В той далёкой стороне.

Вы простите, все мои родные,

Мне вас больше не видать,

Мне вас больше не видать.

Знать судьба моя такая —

На чужбине умирать,

На чужбине умирать.

21.

Как застала Смерть лютая меня в келье одну,

                               меня в келье одну.

А я Смерти испугалась, на колени становлюсь,

А я Смерти испугалась, на колени становлюсь.

На колени становилась, стала Смертыньку просить,

                               стала Смертыньку просить:

«Уж ты Смерть, ты мать родная, дай на свете мне пожить»,

«Уж ты Смерть, ты мать родная, дай на свете мне пожить».

Смерть не зрит маво прощенья, хочет голову срубить,

                                       хочет голову срубить.

«У меня любовь всем равна, я от Бога послана,

«У меня любовь всем равна, я от Бога послана.

Я ведь бедных не жалею и богатых не щажу.

Войду в каменны палаты, царю голову срублю,

Войду в каменны палаты, царю голову срублю».

Резвы ноги подкосились, руки на груди лежат,

                                      руки на груди лежат.

«Уж вы сроднички родные, помолитесь обо мне,

Уж вы сроднички родные, помолитесь обо мне.

Ухожу от вас далеко, в чужедальние края

                       в чужедальние края.

И никто мне не поможет, и ни сестры, ни братья,

И никто мне не поможет, и ни сестры, ни братья.

Лишь одны только помогут мои добрые дела.

Уж вы выройте могилку у дороженьки большой,

Уж вы выройте могилку у дороженьки большой.

Кто не пройдут ли, родные, там к обеденке святой,

                                           там к обеденке святой.

Не зайдут ли кто родные на могилку на мою,

Не зайдут ли кто родные на могилку на мою.

Не прольют ли горьки слезы вплоть до гроба моего,

Не прольют ли горьки слезы вплоть до гроба моего,

Не споют ли стих прощальный «Со святыми упокой».

22.

Восстань, что ты спишь? Ото сна пробудись,

И горько восплачь, и Богу помолись.

Конец приближается, смерть при дверях,

И ты почиваешь во тьме и в грехах.

Восстань, восстань, в себя приди.

Смотри – смерть с косою стоит позади.

«О страшная смерть! Зачем здесь стоишь?

Кого же ты ждешь, как зорко глядишь?

Иль ты ошиблась, пришла ты ко мне.

Иль я ошибаюсь, иль вижу во сне.

Иди же, иди, удались от меня.

Своею косою страшишь ты меня».

«Я послан от Бога тебя умертвить.

И там Его воля, он будет судить.

Что заслужила, с тобой всё пойдет.

Добро или худо никто не возьмет».

«О страшная смерть! умоляю тебя,

На один час отпусти ты меня.

Я молод годами, не ждал я тебя,

О страшная смерть! Умоляю тебя.

Хотя на один час отпусти ты меня,

Я еще молод, еще не готов.

На мне переполнено много грехов».

«Ни златом, ни серебром не откупишь меня.

Своею косой поражу я тебя.

Было тебе время и был вольный свет.

Теперь пришло время, иди на ответ».

«О, страшная смерть, умоляю тебя,

На полчаса отпусти ты меня,

Я горько восплачу, умоюсь в слезах.

И Богу покаюсь я в тяжких грехах.

И в Божию церковь схожу помолюсь,

И тела и крови Христа приобщусь.

И малых малюток крестом осеню,

Тогда я с надеждой, с любовью приму».

«Мне кончилось время с тобой говорить,

Должна я сейчас же тебя разлучить».

И тут свое дело свершила она,

И тело с душою она развела.

23.

Незаметно век проходит,

Как во сне был молодой.

Вот и старость уж приходит,

Я как лунь весь стал седой.

Потемнели ясны очи,

Сквозь очков на свет гляжу.

И ходить уж нету мочи,

Пригорюнившись сижу.

Истощали мои силы,

И веселья во мне нет.

По своему счастью жду могилы.

Прощай вольный белый свет.

Вы простите, милы дети,

Мои силы и труды,

Всё прекрасное на свете,

И зеленые сады.

Всё именье нажитое

Я тому бы подарил,

Кто бы время молодое

Мне назад бы возвратил.

Но увы, как невозможно

Возвратить время назад,

Дожидаться смерти скучно

И не знаю, как сказать.

Только вижу утешенье,

Когда Господу молюсь,

Чтоб простил мне прогрешенье,

Упаду, в слезах зальюсь.

Поднимаю кверху руки,

С умилением молюсь,

Чтоб избавил вечной муки

И посетил меня в раю.

24.

Скоро, скоро час прощальный,

Час смертельный подойдет.

Скоро ангел мой хранитель

Горьку чашу поднесет.

Он разлучит душу с телом

И он даст душе наказ:

«Ты иди, душа Христова,

Тебя требуют сейчас.

Ох, как стыдно и как страшно

Ко Христу-Богу пойти.

А еще всего страшнее

К ним свои грехи нести.

Я направо посмотрела:

Ангел Божий там стоял,

Он в своих руках, великой,

Все грехи мои держал.

Я взглянула, посмотрела,

Что написано у него.

Что от юности твоей

Там не скрыто ничего:

Сладко ела, пировала,

Не считала всё за грех,

И постов не соблюдала,

Говорила: «Есть не грех».

Ты прости меня, Владыка,

Нарушала твой закон!

«Кто закон мой нарушает,

На того я очень зол!

Царство вечно не получит

И пойдет в вечный огонь».

25.

С другом вечер я сидел,

Нынче к смерти мой предел.

О горе мне великое.

Плоть мою во гроб кладут,

Душу же на Суд ведут.

О горе мне великое.

Милости не будет там,

И не миловал я сам.

<О горе мне великое>.

Друга верного со мной нет,

Скрылся, скрылся мой хранитель свет.

<О горе мне великое>.

Мимо Царства прохожу,

Горько плачу и гляжу.

<О горе мне великое>.

Царство — всем святым там дом,

Грешников не будет в нем.

<О горе мне великое>.

Боже, скоро ты спешишь,

С грехами в Царство не влетишь.

<О горе мне великое>.

Ты прости, прекрасный рай,

Во другой иду я край.

<О горе мне великое>.

Я во веки не сгорю,

Бога свята не узрю.

<О горе мне великое>.

Предан сатане, бесам,

Делателям злым и псам.

<О горе мне великое>.

С ними мучаюся я —

Не пускают никуда.

<О горе мне великое>.

Весь в пламени стою

За прегорду жизнь свою.

<О горе мне великое>.

Я на вольном свете жил

Горько Бога разразил.

<О горе мне великое>.

Бога моего забыл,

Сатану же возлюбил.

<О горе мне великое>.

К Богу жизнь я не повёл,

Во грехах я жизнь провёл.

<О горе мне великое>.

Ничему не верил я,

Жил как пёс или свинья.

<О горе мне великое>.

Не почёл отца ни мать,

Всё старался раздражать.

<О горе мне великое>.

И прелюбодейцем был,

Кратку сладость возлюбил.

<О горе мне великое>.

В душегубство виноват —

От меня погиб мой брат.

<О горе мне великое>.

Я иконы преступил,

Крайний богохульник был.

<О горе мне великое>.

Милости я не хотел,

Бога в сердце не имел.

<О горе мне великое>.

Не поруган будет Бог,

Всем он гордым сломит рог.

<О горе мне великое>.

Владимир Емельянов

Заговоры. Возвращение украденного, спасение от пожара.

Заговор.
Вернуть украденное

87.

Благослови, Господи, Царя Давида и всю кротость его. Утиши, Господи, сердца злых людей. Возврати, Господи, и покражу рабе (…), погони на обижающего страх и помяни их, Господи, за упокой (40 раз).

От пожара

88.

Матушка Богородица, Купина Неопалимая, глубина необозримая. На болезнь лютую призри, смертью не опали, сирот не обездоль, утишь, уйми злую боль во вековечные веки. Огню не верь, огню Бог волю дал. Не топора бойся, а огня. Огонь не вода — пожитки не всплывают.

Владимир Емельянов

Из книг ГРЦРФ. ЧЕЛОВЕК СМЕЮЩИЙСЯ. Украинская погребальная традиция.

М.И. Лащенко

Ритуальный смех погребального обряда:
опыт смысловой реконструкции
(на примере украинской культурной традиции).

История изучения смеха столь же изменчива и противоречива, сколь изменчив и противо­речив сам смех. В культуре человечества найдется не много феноменов, которые более чем два­дцать пять веков «заставляли» бы биться над своей разгадкой ученых и более чем двадцать пять веков вновь и вновь вынуждали бы признавать: не смотря на все интеллектуальные усилия, дан­ное явление по-прежнему остается «вещью в себе»1. В этой связи неизбежно возникает вопрос о принципиальной возможности изучения фе­номена смеха. Ведь в сущности речь идет о Воображаемом, не имеющем, казалось бы, никаких конкретных подтверждений реальности своего существования.
В определенной мере подобный взгляд справедлив. Однако лишь в определенной мере. Любой опыт постижения смеха действительно в большинстве случаев опыт постижения Вооб­ражаемого. Но не только. Появляясь в культуре и неизбежно отдаляясь во времени, смех всегда оставляет за собой вполне определенные отголоски, «следы», зафиксировавшие факт его присут­ствия в мире людей. При таком видении проблемы важнейшей и сложнейшей задачей становится распознание следов, оставленных смехом, и идентификация их как Тех Самых. Ключ к такому распо­знанию отнюдь не всеобщ. Его окончательную конфигурацию каждый раз определяют конкрет­ные данные. Конечно, почва для выносимых суждений здесь всегда остается очень зыбкой. Тем не менее она (такая как есть) существует, имеет свои характерные особенности, и в этом смысле даже «зияния» и «провалы», обнаруживающиеся в ней, являются семан­тически значимыми, а значит, поддающимися изучению и толкованию.

Одним из наиболее загадочных и странных в ряду многочисленных следов, оставленных смехом в культуре, были традиции ритуального «веселья» живых близ умершего в погребальном обряде. Многие исследователи неоднократно упоминали о них, предлагая чрезвычайно широкий веер возможных толкований. Пожалуй, единственным объединяющим началом в многообразии трактовок являлось признание того, что смех у тела умершего чересчур странен для того, чтобы оставаться «всего лишь» смехом, «отвлекающим» живых от обрушившегося на них горя. Слиш­ком много в таком смехе непонятного, нетипичного, непоказательного; слишком много в нем «не от смеха» для того, чтобы безоговорочно согласиться с его видимой простотой.
В этом смысле судьба описаний и истолкований смеховых ритуалов при проводах покой­ника, сохранявшихся вплоть до начала XX столетия в закарпатском регионе Украины, не выби­валась из общей традиции. Еще в 1900-е годы исследователи, работавшие с данным материалом, считали весьма спорным объяснение действий, способствующих появлению смеха возле умерше­го, только стремлением успокоить и отвлечь живых.
Так, Зенон Кузеля, одним из первых начавший серьезный сбор и систематизацию инфор­мации о «веселых забавах» погребального обряда украинцев, полагал, что традиционно приво­дившиеся в народе объяснения о причинах и побудительных мотивах такого «веселья» сформи­ровались под воздействием культурных норм нового времени, имея весьма опосредованное от­ношение к своему первоначальному смыслу. Сам ученый был убежден: изначально смех на сбо­рах вокруг покойника, равно как и сборы в целом, были неразрывно связаны с неким «древним культом души» и предназначались «исключительно для умершего, а не для живущих, как бы это ни следовало из теперешних объяснений <…>»3.
Позднее к мнению 3. Кузели присоединились К. Грушевская4, В. Пропп5, а годы спустя, Н. Велецкая6, видевшие в смеховых традициях сборов вокруг покойника, сохранившихся в укра­инской культуре, некое социально опосредованное «общение» живых с мертвым.
Склоняясь к подобной точке зрения, исследователи останавливались перед целым ря­дом возникающих здесь вопросов и в большинстве случаев намеренно воздерживались от ин­терпретации сущности самого феномена смеяния при покойнике и причин, обусловивших его появление в погребальном обряде. Правда, К. Грушевская и В. Пропп решились предложить свои версии толкования ритуального смеха при смерти и факторов, повлиявших на формирование и закрепление в народной культуре традиций смехового прощания с умершим. Но, выдвигая их, по сути исходили из противоположных посылов.
К. Грушевская полагала возможным рассматривать смех при умершем генетически связанным с древнейшей традицией «бужения покойника»7. Исследователь была убеждена: люди архаики верили в то, что мертвое тело продолжает «жить». Но иной, скрытой «жизнью». Задача живых используя множество средств, в том числе и смех, убедиться в том, что эта, скрыв­шаяся от их глаз «жизнь» этого неподвижного тела продолжается, и эта продолжающаяся жизнь костенеющего тела вошла (или готова войти) в свое новое «русло».
В. Пропп усматривал истоки подобной традиции в вере наших предков в «животворную силу смеха». «Мы видели, что смех сопровождает переход из смерти в жизнь, писал исследо­ватель. Мы видели, что смех создает жизнь, он сопутствует рождению и создает его. А если это так, то смех при убивании превращает смерть в новое рождение, уничтожает убийство. Тем самым этот смех есть акт благочестия, превращающий смерть в новое рождение»8.
Но какие существуют основания для того, чтобы считать, что наши предки действительно толковали смех магическим средством превращения смерти в новую жизнь (В. Пропп) или про­должения ее же течения (К. Грушевская)? Что было заложено в смехе, что позволяло (если по­зволяло) интерпретировать его способом воздействия на умершего?
Даже бегло очерченные мною позиции К. Грушевской и В. Проппа убеждают в том, что ответы на эти и многие другие связанные с ними вопросы в непосредственной степени зависят от того, с какой точки зрения интерпретировать архаическое толкование феномена умершего чело­века, и шире феномена самой смерти в ее соотношении с жизнью. В полной мере сознавая, сколь сложны данные вопросы и сколь поспешной была бы лю­бая попытка их однозначно-определенного разрешения, все же решусь обозначить свой взгляд на проблему, выделив и подчеркнув те ее аспекты, которые, как мне представляется, в наи­большей мере связаны с основной проблематикой данной работы и без которых, думается, не­возможно последовательное продвижение к постижению феномена архаического ритуального смеяния живых возле умершего.
Смерть, врывавшаяся в повседневную жизнь архаического сообщества, была событием исключительного масштаба. И не потому, что люди сталкивались с ней редко. Напротив. Любые формы жизнедеятельности или условия существования человека архаики будь то неурожай, нестерпимый холод или изнуряющая жара, засуха или наводнение, охота, бои, различного рода случайности, болезни, жертвоприношения, инициации и т.п. были чреваты смертью. Смерть шла «в ногу» с жизнью, и дистанция между ними оказывалась порой ничтожно мала.
Но всегда и при любых обстоятельствах каждое новое столкновение живых со смертью оставалось столкновением с Непостижимым Иным. Люди архаики верили: смерть, вторгшаяся в жизнь сообщества, приводит к смешению са­крального и профанного, абсолютного и ритуального. С появлением среди людей бездыханного и неподвижного тела того, кто несколько мгновений назад был таким же, как все в обжитом мире появлялась сила, обладающая колоссальной энергией загадочной, неуправляемой, неконтролируемой, непредсказуемой и опасной.
О сущности древних представлений об этой энергии, чаще всего называемой (следуя язы­ковой традиции отдельных первобытных племен) «мана», «вакан» или «оренда», размышляли и продолжают размышлять многие философы, антропологи, культурологи от Р. Колдрингтона9 до Р. Жирара10. До сих пор нет единодушия в том, каков был круг ее семантических значений, каковы гра­ницы воздействия, как и при каких условиях наши предки могли вступать во взаимоотношения с ней, и чем, с их точки зрения, могли были быть чреваты подобные взаимоотношения. Однако все большее число исследователей склонно соглашаться: феномен «мана» не просто присутствовал в кругу базовых принципов архаического мышления, но был для наших предков необычайно зна­чимым и вполне реальным явлением.
С ним, судя по многим данным, связывалось представление о том, благодаря чему и с по­мощью чего происходит все то, что происходит в мире. Этой энергией или силой, как полагали люди архаической культуры, в большей или меньшей степени наделено все сущее: живое ви­димое и невидимое, слышимое и неслышимое, осязаемое и неосязаемое; и мертвое, также имеющее свое «мана» и продолжающее при этом испытывать воздействие «мана» окружающего мира.
Люди архаики верили, писала К. Грушевская, что «когда человек гибнет от раны или от яда, то это воздействие превосходящей силы враждебного “мана”: “мана” оружия или растения, или того человека, который приготовил яд. И даже когда человек умрет от старости или болезни то и тогда причину смерти видят в воздействии “мана”. Только взгляды на это воздействие несколь­ко разнятся. Одни народы видят тут победу какого-то неизвестного врага колдовства; другие могут увидеть в смерти могучее влияние оренда самого умершего. Потому что ни в коем случае смерть не убивает силы человека: покойники живут, а то, что их все и везде боятся, показывает, что их мана-оренда со смертью стала еще сильнее и опаснее, чем это было при их жизни»11.
Вера в то, что «покойники живут» непосредственным образом сказывалась, в частности, на укорененном в украинской культуре убеждении в том, что умерший до тех пор, пока его не вынесут из дома, ощущает, слышит и понимает происходящее вокруг него. Для украинцев, отмечала К. Грушевская, мертвое тело не только становилось «средоточием какой-то таинственной силы», противостоящей «всем другим, обычно-непоколебимым физическим силам». В атмо­сфере, наполненной этой, «сконцентрированной вокруг умершего» и «расходящейся от него, как от радиатора» загадочной силой, люди верили, что события начинали происходить «как в магиче­ском зеркале»: солома из-под умершего оказывалась способна остановить бурю; волосы покой­ника или частица его тела ослепить; вода, в которой мыли умершего убить растение или навести болезнь на человека; воздух дома, в котором лежал умерший лишить семена всхожести, а если умирающий принимал смерть на земле, то земля здесь семь лет отказывалась родить13. Именно это вынуждало участников погребального обряда вести себя в присутствии по­койника особым образом, а модель своего поведения сообразовывать с условиями, диктуемыми обстоятельствами места и времени.

Как справедливо подчеркивал 3. Кузеля, в погребальном обряде покойный становился «главным действующим лицом»14 и «хозяином положения», с «интересами» и «потребностями» которого приходилось считаться всем и каждому. 
Значительно реже в литературе встречались данные об иных традициях «общения» живых с покойником, и в частности, о довлеющей над всеми необъяснимой потребности принять по­сильное участие в любых попытках физического воздействия на тело умершего.
Так, один из свидетелей, наблюдавший погребальные сборы в округе Ясли (Галиция), описывал: «К покойнику никто не испытывает никакого уважения. Вечером собирается молодежь и устраивает страшные варварские шутки с трупом. Например, таскают мертвеца за ноги и кричат, чтобы он встал и забавлялся с ними, таскают за волосы и спрашивают, может ли отгадать, кто его потянул, протаскивают стебель или ветку дерева у него под носом, щекочут его, чтобы он засмеялся и т.д.»15. Родные не только не протестовали против подобного обращения с умершим, но иногда даже сами принимали участие в забавах «и это было целиком в духе основной идеи обряда»; «хотя родня и ведет себя возле умершего с грустью, но все-таки бывают семьи, где умерший лежит в хате, а родня гуляет в сенях и играет»16.
Долгое время сохранялся обычай привязывать к частям тела покойника веревку и дергать за нее, заставляя эти части тела двигаться. К примеру, к руке покойника могли привязать «верев­ку, и пока читался псалтырь, молодые парни дергают за нее. Умерший шевелит рукой. Тогда все пугаются <...>» и с криками, хохотом разбегаются в разные стороны; «<...> иногда <...> по­койника сажают на скамью (на стол, если речь идет о ребенке), затем начинают играть в карты, пить пиво, привязывают ему веревку к ноге или руке, дергают за нее и кричат: “Он встает, он встает!”»17. Умершего ребенка могли поднимать за плечи, умершего взрослого — сажать на скамью, устраивая перед ним «такой кавардак», в ходе которого шатание или даже падение тела с лавки воспринималось само собой разумеющимся, вызывающим всеобщий хохот окружающих.
Так, в частности, П. Богатырев приводил следующее свидетельство, основанное на сооб­щении в газете «Роdkaгpatskе Нlазу» (Ужгород, 1926, 8 июля): недалеко от Чопа во время «свiчiня» «молодые люди в течение всей церемонии забавлялись, танцевали, играли в жмурки, старики вспоминали пролетевшие годы, время от времени добросовестно промачивая себе горло хорошими глотками паленки, местной водки. Во всем этом содоме покойник сидел на лавке, опершись спиной о стену. Временами в помещении царил такой кавардак, что тело умершего па­дало на пол, и никто при этом не возмущался»18.
Иногда умершего могли с хохотом подвешивать, раскачивать, совершая такие манипуля­ции с его телом, о которых уже в XX в. предпочитали не говорить в открытую, осознавая их страшной и во многом постыдной данью древнейшим традициям. Но при этом, все же участники погребального обряда не отказывались от их выполнения. Священник И. Строцкий рассказывал как в 1898 г. он, ожидая у хаты выноса тел умерших матери и дочери, заметил, что их «поче­му-то долго не выносят и что-то делают в хате. Заинтригованный этим священник спросил, что там такое происходит, и узнал, что там делали “бабсью забобони” и, между прочим, подвесили женщину вверх ногами <...>»19.
Свидетели, описывавшие в начале XX столетия увиденное, с опаской и ужасом высказы­вали предположение о маниакальной склонности участников погребальных забав к «бессмыслен­ному насилию». Традиционное почитание умершего, торжественный и строгий канон поклонения ему сочетался здесь с действиями, заставлявшими подозревать пришедших на прощальные сбо­ры в особых некрофилических наклонностях, отсутствии какого бы то ни было сострадания, моральной ущербности, непостижимой расположенности к издевательствам над себе подобными и склонности получать от таких издевательств удовольствие, свидетельством чему был, в глазах очевидцев, постоянный смех, сопровождавший подобные контакты с умершим. Сами же участники «погребальных бесчинств» были значительно более осторожны в выска­зывании каких бы то ни было этических суждений по поводу происходящего. Они лишь под­черкивали укорененность подобной практики в старых дедовских обычаях, понимая, что в самой атмосфере погребального обряда на каком-то этапе его развития возникало Не­что, что помимо их собственной воли порождало потребность в особой активности и беспрерывном смехе. Это Нечто провоцировало возникновение своего рода «смехового вала», покрывавшего собой, в конечном итоге, все чувства и эмоции собравшихся.
Сегодня было бы крайне заманчиво истолковать происходившее в контексте освоенных современной наукой древних традиций ритуального возвеличивания и смехового поругания по­койника как Героя, проходившего в час погребения таинственное испытание и умиравшего в сво­ей несовершенной сути во имя (воз)рождения в новом качестве. Идея, получившая в свое время пространное обоснование в работе О. Фрейденберг20 и легшая в основу знаменитой бахтинской концепции амбивалентного смехового деяния, казалось бы, способна прояснить большинство возникающих здесь вопросов. Но я не склонна преувеличивать в данном случае значимость такого и только та­кого объяснения дошедшей до нашего времени древней традиции. Безусловно, в том ее воплоще­нии, в каком сохранилась она до XX в., прочитывались и такие ее значения. Но лишь наряду с иными, существенно более древними и только «путем чрезвычайного упрощения» сведенными на определенном этапе развития научной мысли «в общеизвестную категорию “культов плодоро­дия”»21, и связанную с ней идею (воз)рождения в умирании.
Сущность явления, о котором идет речь, восходит к древнейшим традициям архаического миропонимания. И думается, смысловые корни данного феномена следует искать именно здесь, в основополагающих свойствах архаического мышления наших предков.

Было бы крайне наивно полагать, что веря в то, будто смерть одного из членов сообщества ставит под угрозу жизнь всех, а со смертью человека в жизнь людей вторгается сила сокру­шающей негативной энергетики (сила «мана»), наши предки выполняли ритуалы погребального обряда, стремясь вступить в открытое противоборство с ней. Многочисленные кросс-исследования традиций архаической культуры различных народов мира сегодня неоспоримо подтвердили: представители древнейших культур рассматривали по­добное противоборство как в принципе невозможное22. Бушующая энергия Сакрального23, как думали наши предки, неуничтожима. Она постоян­но разлита в вечно пульсирующем мире. Она несопоставима с человеческими силами. Она есть то чем, с чем и в чем живет мир. Единственное, на что решались люди, столкнувшись с подобной энергией, поддаться, растворить в ней собственное, малое и ограниченное определенными телесными пределами «мана». И слившись с этой ворвавшейся в их мир и превосходящей их возможности колоссальной силой, стать ее частицей, «незаметной» для целого, попытавшись таким образом защитить себя, а быть может, и свой мир.
Думается, именно этим возможно объяснить, что большинство дей­ствий, совершавшихся живыми в присутствии умершего, насыщено тем, что в современной культуре оценивается в категориях «жестокости» и «злобного издева­тельства». 
...Моделируя с известной степенью осторожности возможный ход архаической мысли, можно предположить, что мертвое тело оказывалось в восприятии наших предков единственной «жесткой границей» между энергией Сакрального и «мана-орендой», бушующей в нем самом. 
...Каковы будут результаты подобного «выхода» в межмирие, каким будет итог страшного единения живого и неживого в хаосе вне-жизненного, могло показать только время. 
...Чем более явно «реагировало» мертвое тело на бушующую вокруг него энер­гетику хаотических перемещений «дергаясь», «шевелясь», «качаясь», «падая», «меняя» позу и пр. тем успешнее, как представлялось это нашим предкам, шел процесс разрушения «барьеров непроницаемости».
Одним из характернейших отголосков подобного стремления можно считать сохранившуюся во многих плачах и причитаниях неизменную ритуальную формулу: умершего призывали встать, пройти своими ногами по земле, обойти свой дом, свое хозяйство. То, что в новое время становилось поэтической метафорой видимо, было сколом древ­нейших конкретных побуждений живых в отношении к умершему, отголоском давнего стремле­ния вызывать подобное подобным, на котором, как известно, были основаны многие элементы архаической магии30. При этом живые не просто самими собой задавали импульс к движению мертвого тела, но совершали опаснейшее с их точки зрения деяние, поскольку волей-неволей вступали в непосредственное тактильное соприкосновение с неживым. В восприятии наших предков в подобном соприкосновении всегда происходило неизбежное «прирастание» живого неживым и, наоборот, такое же «прирастание» неживого живым31. Создавался страшнейший симбиоз живого и неживого, подчиненного («пораженного»?) негативной энергетикой.
Восхождение к архаическим смыслам сохранившихся погребальных забав дает возмож­ность уточнить: воздействия на тело умершего, видимо когда-то были существенно более раз­нообразны, нежели собственно активные и действенные перемещения и связанные с ними каса­ния, удары, толчки и пр. По всей вероятности, в их ряду немаловажную роль играли и воздействия сексуального характера. Связь секса и движения общеизвестна. Даже в самые спокойные моменты существования человека и человеческого сообщества сексуальная потребность всегда оставалась феноменом «потенциального беспокойства». Любые ее проявления априори предполагали связь с движением, провоцируя его начало и побуждая к его продлению. Любое сексуальное возбуждение подталки­вало к действию. В этом смысле можно говорить о том, что сексуальность и движение могли вос­приниматься уже нашими предками как своеобразные «заместительные формы» друг друга, трак­туемые все вместе, равно как и каждая в отдельности, проявлением сокрушающей энергетики «мана» или причастности к ней.