Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Владимир Емельянов

Игры-импровизации. Народная игрушка.

№ 46.
Я сама в куклы играла. Но тогда ведь, тогда в тряпочки играла, шила. Куклу как делала я? Вот платок головной, свертываю его, сложу его, здесь сложу, это вот будет головка. А это будут, как говорится, ножки. Здесь вот свяжу, сюда платочек. Повяжу ее. Руки из тряпочки вот тут пришью. Здесь вот пришлю такую тряпочку, ее вот трубочкой сделаю и здесь пришью ножки.

№ 47.
[С.: Девочки кукол делали сами?] А как же! Все делали. <…> Сворачивали солому, одевали в тряпочки. А то и сеном набивали. Пришивали и ручки, и ножки тряпочные.
[С.: А лицо рисовали?] Чернилами рисовали.

№ 48.
Девочки кукол делали. Из тряпок ручки, ножки делали. Лицо угольком рисовали. Играли в кукол в свадьбу, в семью. Нашьешь мешочков, туда травы напихаешь и молотишь цепами. Игра такая, играли в молотилки.

№ 49.
Шили кукол из тряпки. Расписывали им личико. Делали кукол, лошадок из соломы. Солому надо сжать, разровнять, высушить. Плели колыбельки, шляпки, корзиночки, шкатулки.

№ 50.
[С.: А кукол в старину сами делали?] Сами, сами шили. Платье разорвётся – из него и шили. Из пуговиц глаза делали. [С.: Матери делали?] Нет, сами. Матери и бабушки только подсказывали.
[С.: И как играли?] Одевали, умывали – как ребенка. Посадят на лавочку и поят из ложечки…[С.: А потом их в сундук клали?] Ну прям, в сундук! Поиграли – грязная стала – сжигали.
[С.: А свистульки делали?] Делали. Из ветлы, когда кора отстает хорошо. Но это мастера делали, а не дети.

№ 51.
[С: А куклами в свадьбу играли?] Играли, играли. Жених и невеста спать лягут, и тут под свадьбу куколка в белом. [С: А жених тоже был кукла?] Куколка, куколка. Невеста – платье, а парень – тряпку длинную, вот и всё, ног не было. А вот уж дети у меня вышли – у всех куколки были куплены.

№ 52.
Мы кормили кукол, из трав делали, мы их хоронили, даже плакали, поминки справляли, делали маленькие могилки и живыми цветами могилки украшали. Мы прям кукол хоронили, маленьких, как детей – мы так играли: закапывали, бугорок делали и… около него из полевых цветов водили молибин.

№ 53.
Мы понимали, что такое горох, пшеница. Сейчас спроси: где ячмень? – не ответят. А мы <…> cобирали эти колосья. <…> Большие стога соломы, ржи, пшеницы, и прям прыгали среди стогов, я всегда так делала. И меня родители ругали. Они придут, вымоют меня, но я была с головы до ног, вся в пыли. Вот к чему так прыгали? Не знаю… И в снегу: «Летит Гагарин, Летит Титов, летит Терешкова!». [С.: В снег прыгали?] Все прыгали в снег, вот такая игра. Не знаю, кто нас научил. Во втором классе была, 1961 год… [С.: А вот делали кукол из цветов?] Да, мы делали. Это любимое было занятие – из одуванчиков, из васильков, а больше всего из одуванчиков: легче было.

№ 54.
Из снега лепили. Накатаешь вот, бабу лепили. Вот это делали, я знаю, помню. [С.: Это когда было?] Просто, не знаю. Каток большой сделаешь. Когда снег липкий. Вот уж, наверно, к концу. Зима ведь холодна бывает. [С.: А какого возраста?] Я катал, лет, может, восемь, может, девять… Глаза эти, нос. Уголь – глаза сделаешь. А нос – чего уж там – чего-нибудь другое сделаешь, нос – не уголь. Нос – можно из снегу нос… Раньше все занимались. Снега большие были. Вот там была школа, вот сейчас где магазин, там было строение, школа была. Вот до школы туннели делали – вот сколько снегу-то было! [С.: В снегу прямо?] Да, наверху снег, а там ходи, чего хочешь, делай. Вот тут Березовка-деревня, в ней дома почти заносило – какие были снега! Это раньше было.

(И.Н. Райкова)
Владимир Емельянов

Детское творчество. МОЛЧАНКИ.

№ 44.
Ехали цыгане,
Кошку потеряли.
Кошка сдохла,
Хвост облез.
Кто слово скажет,
Тот ее съест.

№ 45.
Солнце село в тучку,
Все бомжи собрались в кучку,
Главный бомж сказал:
«Кто слово скажет, тот и бомж!».

(И.Н. Райкова)
Владимир Емельянов

Словесное детское творчество. ПОДВИЖНЫЕ ИГРЫ.



№ 13.
А раньше улица была вся в траве. Не было ни машин, ничего. Только лошади ходили. А лошади не натопчут. А щас бы чего?.. А раньше <…> бегали. И ногу не наколешь. <…> Любили вот бегать-то по лужам-то. А щас попробуй пробегись! Без ног будешь.
[С.: А когда дождик идет, дети что-нибудь кричали? Вот бегали по лужам – кричали?] Орали! У нас сколько ребятишек! Вот здесь у нас по улице, я тебе скажу, сколько у нас детей у каждого было. Вот в нашем доме, в моем было девять. <…> Был дом другой. Выстроили. Здесь был большо-ой дом. Тоже восьмеро было. Вот здесь было 5-6 <…>. Тут вот <…> было только пятеро. Там вот, в тем доме, шестеро, вот еще на краю… Туды дальше было тоже шестеро. Здесь вот... Вот какая была бригада! Целая бригада. Одна только улица. А было четыре бригады! Каждая была улица бригада. А щас никого нет. Вот я выйду – <…> ни одно дитя не бегает.
А мы, бывало: кто в «Козны», кто в «Белки», кто в … (как его?) кто в «Шанда», в мячик, кто как, кто чего играли… [С.: А козны – это как?] А вот у коровы эти из ног-то – козны. <…> Видала коровьи ноги, когда студень варишь? Ну вот. Это козны были. Побольше была – это «козень». А котора поменьше, «бабка» называлась. Вот играли. Ставили. Была плита. По пары ставили, по три... <…> Вот и бьешь этой козной-то. Наставят вот так вот. Козну сшибешь – то и твое. Выигрывали.
Играли во всякие игры. По тарелке разобьют – «Белки». Вот и лётали. Bот ее кидаешь, как вон деньги: «решка» иль «орел». Вот её метнешь. Если орел, значить, белки твои. Вот тарелки бьются – всё подбирали. И наколачивали. И вот врезывали вот такую вот, вот цвяточек. И вот ее кидали. Если вот ляжет кверху – это вот орел: твои белки все – забирай!

№ 14.
Были еще козны – это суставчики от ног, свиных, что ли. Длинные – «шоки», маленькие – «бабки». Мы устраивали тоже вроде своего талана и шаром катались, как вот в яйцы. Ставили козны, катают: выкатал – своего снимай, если прокатал… Катали шаром.
А потом иногда этими же кознами начинали так вот: тук! тук! (кидать об стенку, чтобы отлетали. – С.) и мерили: если будет нормально (расстояние от одной козны до другой не больше чем от большого пальца до мизинца на руке. – С.), то ты уже выиграл.
Парни-то больше играли: ставили в ряд козны, и под первую деньги клали, на деньги играли. И была такая специальная бита – металлическая пластинка толстая, и на расстоянии стояли козны. Если попадаешь – и денежки твои, и еще бьешь, до тех пор пока козны твои будут. Это мальчишечья игра.

№ 15.
Вот раньше еще в козны играли. Кости это, вот такие суставы, от лошадей, от коров. Их тоже ставили рядами и тоже сшибали, любимая игра это была у парней. Их как-то, наверно, обрабатывали, а в одном сверлили дырку, наливали туда олова, чтоб оно было тяжелое, вот этим тяжелым и били. Это осенью, зимой играли на улице мальчишки.

№ 16.
А в «Клёк» играли – вот такой вот чибаш, вот такой вот толщины (круглый брусок. – С.), специально вырезанный, круглый такой – назывался «клёк». Его ставишь поодаль, примерно метра четыре. Ставишь этот клёк, и палка вот такая вот, как ухват. И вот если попадешь в клёк, он отлетит далеко – это значит, ты вадишь, за клеком бегаешь. Если не попадешь, значит, ты не будешь вадить. Так будешь играть, до тех пор пока не попадешь.

    № 17.
Круглый выпиленный из дерева клёк ставили. И палки такие прямо ставят. Попадешь, пока он катится, бежишь, за палку свою схватишься, чтобы убежать на место, откуда кидал. Сейчас есть такая игра – «Городки». Но там понаставят палок, а тут одна только была. Но сейчас, я смотрю, ставят банку из-под консервов ребятишки у нашего дома и вот палками играют: хочется играть в клёк. Сейчас тут играть некому – все в Муроме. Дети только приезжают к бабушкам.

    № 18.
[С.: А как играть в клёк?]
Делают круглый чурбачок (клёк) и палки. Ставят его на расстоянии где-то 20 метров и кидают палками по нему. Каждый по несколько раз кидает. Кто не попадет – тому вадить. Кто попадет – улетит клёк – идет искать, потом бьет еще раз. Палкой бросают. Человек 5-6. Все играли: и мальчишки и девчонки.

№ 19.
Клёк круглый, из дерева нарезанный, с ладонь. Их несколько было. Ставят на доску, там где столбик, и палками в него кидаешь, попадешь если – еще ставят, очки какие-то набираешь, я уже забыла.

№ 20.
Еще в «Клок» играли. Как только снег сойдет, в клок играли, игра простонародная. На овраге появилась лужайка, вот мы туда перебираемся через ручьи, через снежные эти сугробы на эту площадку. Клок – это деревянная пирамидка, заостренная, и палки к нему. Это из дерева можно сделать самим, только нарезать их. Вот такой кусочек дерева, круглая палка. Стешут палку – верхушка-то остренькая. Хорошо, конечно, ровненькую, гладенькую, но мы и из дерева выпиливали, рубили топором. У каждого палка должна быть. Там будет черта. Клок ставится посередине лужайки, место там уже чистое, его выдолбили. И вот этими палками кидали, чтобы попасть в клок. Один вадит. Ну, там считалки, я уж их забыла. Вот так мы руками обхватываемся и считаем, кто вадит. Черта там, за черту не ходить. И палками надо сбить клок. И бежать за палками, а кто вадит, должен бежать за клоком. И он, пока бегают за клоком, должен добежать до черты, сюда. Так следующий начинает, следующий… Если только он успеет кого застукать, за черту не убежал (палка, бывает, дальше улетит, чем клок)… И пока он берет свою палку, то он уже пришел на место, поставил клок. Застукал его. Ты начинаешь вадить, а этот идет играть. И мы увлекались знаете как!.

№ 21.
А то в «Городки». Деревянные городки наставляешь и палкой кидаешь. Попадешь – и бежишь туда, значит, куда палка упадет.

№ 22.
Еще игра «Чижик». Чижик – это лопаточка, с одного конца стесанная, с другого конца стесана. И там палочка одна, на второй стороне – 2 палочки, на третьей – 3, на четвертой стороне – крестик. И вот лопатка была такая сделана. Лопаткой вот за этот кончик, он летит, а ты лопаткой направляешь туда в круг. Ну, делали сами, папа мне делал. У некоторых очень красивый был, раскрашенный. В «Чижика» я очень любила, а уж в «Лапту» эту! А уж кроме «Лапты» – мячом играли всякие там выкрутасы. Там к стенке, два хлопка, поворот, ой, там фантазия!

№ 23.
Ставили что-то вроде деревянных качелей. На один конец доски клали чиж (небольшой деревянный чурбачок), по другой стороне один из игроков ударял дощечкой. А на чиже ставили с одной стороны крест. Если чиж падал крестом вверх, то тот, кто ударял, выигрывал.

№ 24.
А «Попок» – это, значит, как вам сказать… Попок – деревянная такая болвушечка, ее ставют. Сколько-то метров отсчитают, черту делают, и вот начинают бить в этот попок. Сшибут – так этот все, кто промахнулся, бегут за своими палками. Заберут палки – и обратно. А кто успеет попок поставить, тот следующий будет вадить.

    № 25.
В «Котёл» играли так. Вырывают яму, и около нее стоит человек с палкой. Шарок кидают палкой в котел, а тот не дает кинуть. Если кто-то попадает, то там уже другой начинает водить.

№ 26.
«Лапта» – это наша игра была, очень занятная. Я могла с мячом проиграть весь день. А мячей-то не было, мы делали из тряпок мячи-то. Я у стенки я всех побеждала! У нас еще папа там работал в магазине, и у нас был мяч – так этот мяч наразрыв, господи! Приходила вся улица, чтоб поиграть хоть в этот мяч, хоть в лапту-ту эту поиграть.

№ 27.
«Лапта» – это перва игра. Как только снег растает, и начинается. Как в лапту играли? Круги чертили, лопаточки такие деревянные и мячик. Мячей-то не было хороших, нашьют из всего. Бросишь, и этой вот, «лапта» ее звали, поддавали.

№ 28.
А чуть повзрослее – играли в «Лапту». Лапта – это партия на партию, примерно человек 6 на 6 или 7 на 7. Один подает, другой бьет, из другой партии. Бьет, а там расставляли людей, 7 человек: ближний и дальше, дальше. Подают мяч. Обратно ударит, далеко, дальше обратно подают. Больше одного раза нельзя ударить. Как ударит далеко, то эти все должны до финиша добежать. Добежал и назад прибегает. Вот добежит, а назад не бежит. А если назад побежит, то мячиком, этим шариком в спину ударят. А это значит, проиграли. Или ударишь крепко, а ребята ловкие были, они поймают этот шарик, тоже смену. Вот так играли не только мальчики, но и мужики молодые, лет под 30. Шарик делали из березы, диаметр сантиметров 6 и палка круглая из граблей, черенок от них. Знаешь, мальчишки пойдут и сломают или там найдут специальное косево, ребятишки делали. Вот этой палкой и били, а не доской (как в городе был – там доской били). Иной стукнет, да промахнется, а ловкий – он сразу стукнет. Вот такой инструментиной и играли.

№ 29.
Ямки копали. Кричали: «Шандр, стой!». Куда-то все бежали, человек много. Играет, может, человек восемь. Накопаем вот таких ямок. И мячиком – в чью ямку попадет, а мы ямки распределяли. Я беру мячик – ага, сразу крикнула: «Шандр!» Далеко кто не разбёгся, кидаешь в того, кто поближе, а то далёко не попадешь. Попадешь – значит, тот уже кричит слово «шандр». Почему, не знаю, назвали так его…

№ 30.
Чертится круг. Один встает в круг, кидает мячик, говоря: «Шандар, мандар, мандарин!». Называет имя. Тот должен поймать, а остальные разбегаются. Тот, чье имя назвали, говорит: «Стоп!» и делает к ближестоящему три шага. Затем кидает ему мяч, а остальные бегут в домик (круг).

№ 31.
[С.: А когда Вы были маленькой, какие игрушки у Вас были, во что Вы играли?]
Да какие игрушки!.. В «Чехарду» играли. Поставим ногу за ногу и перепрыгиваем. Кто заденет, тот и вадит…

№ 32.
Еще в «Прятки» играли. В деревне ведь знаете, как в «Прятки» играть! Ой, там мест столько! И в крапиве, в лопухах, и за угол, и за двор, и залезть можно куда-то! Считалочки были, вот я забыла все. Вот недавно с внуком играла, считалочки все ему говорила, он тоже очень любопытный.

№ 33.
Сейчас уже девочки двенадцатилетние губы красят, кудри крутят, ходят по деревне. Уже женихов каких-то! А мы бегали в четырнадцать лет-то! Бегали, в прятки играли. Помню, дом был заброшенный, а там репьи выросли выше дома. Мы в эти репьи спрятались. А представляете, какие мы оттуда вылезли! У нас и в головах везде репейники. На другой день сидели и друг у друга выщипывали эти репейники.

№ 34.
В «Кулай» играли. Вот прятались, один водит, а мы – все другие – прячутся. Вот когда он их найдет, другой кулаем будет. Первого найдет, и всех найдет. Этот первый будет водить. Вот такие у нас игры были. А щас вот только телевизер, радиво.

№ 35.
Игра «Двенадцать палочек» была. Клали доску на камень, на нее палочки клали – двенадцать палочек. По этой доске били, палочки разлетались. Вот кто вадил, тот должен был лицо убрать (закрыть. – С.), а мы уже разбегались, прятались. Пока она собирает эти палочки, мы все прятались, потом она эти палочки найдет и нас ищет. И вот того, кого она первого найдет, тот будет вадить, а если кто успеет, бьет по доске. Эти палочки опять разлетаются – ей приходится опять собирать. Мы – кто перепрячется, кто просто так сидит… А кого первого застукают, она кричит: «Сито-сито!». Там девчонка или мальчишка, я кричу: «Сито-сито!» – значит «сиди!». Еще: «Беги!» – оттуда бегут: значит, застукаются.

№ 36.
Потом играли в «Два – третий лишний». Встаете парами, и вот двое бегают, один встает, другой уже убегает: третий лишний, чтоб парами было.

Игры в помещении

№ 37.
Один отворачивается, руку отставляет, его хлоп! – по руке. Повернется – все держут вот так (показывает кулак с поднятым большим пальцем. – С.). Надо угадать, кто хлопнул.

№ 38.
Садятся много народу, все руки держат, сложенные лодочкой. А один ходит, кому-то незаметно кладет кольцо. Потом кричит: «Кольцо на лицо!». У кого кольцо, должен скорее выскочить, а остальные его не пускают. Выскочит – становится водящим.
В козны еще играли, в лапту в мячик... Это всё до армии. А во время войны не играли – работали как волки...

№ 39.
«Золото хоронили». Камушек берешь, а тут много народа сидят. Отгадай, у кого золото? Отгадаешь – садишься на его место, а этой камушек даешь. Много-много сидят, а один дает камушек, это вроде «золото».

№ 40.
А девочки… Пять ровных камешков брали. И вот садились в круг. Это надо на полу или на чем-то твердом, один кидаешь камешек, а другие раскладывашь: 1-3, потом в другой раз: 2-2, а пятым-то кидаешь. Потом раскладывашь все по одному. Потом, значит, собираешь их все, и вот так долго сидишь, играешь. Это так и называлось – «В камешки». Вот чтобы этот кон весь выиграть.

№ 41.
В «Жмурки» играли – всё больше в избах. Искали, шарили тут. Если найдешь, значит, ты будешь зажмуряться, а если не найдешь, то так он и будет ходить.

№ 42.
В «Жука» играли. [С.: А как это в жука?] Вот так вот… Как даст, вот Нина, а у неё рука была тяжёлая… Ой, как даст! [С.: А что нужно было делать?] Надо было угадать, кто бил. Не угадаешь – значит, ты встаёшь в круг, и тебя будут бить. Глаза закрываешь…

Игры с припевами и приговорами

№ 43.
[С.: А в «Бояре» не играли?]
Играли. Встаешь несколько человек с одной стороны и с другой. Поют:
- Бояре, а мы к вам пришли.
Дорогие, а мы к вам пришли!
- Бояре, а зачем пришли?
Дорогие, а зачем пришли?
- Бояре, нам невеста нужна.
Дорогие, нам невеста нужна.
- Бояре, а какая вам нужна?
 Дорогие, а какая вам нужна?
- Бояре, нам вот эта нужна
(показывают какая. – С.).
Дорогие, нам вот эта нужна.
- Бояре, у ней зубки болят.
Дорогие, у ней зубки болят.
- Бояре, мы ее к доктору сведем.
Дорогие, мы ее к доктору сведем.
- Бояре, она доктора боится.
Дорогие, она доктора боится.
- Бояре, не валяйте дурака,
Отдавайте нам невесту навсегда!
   Один разбегается. Если разобьет, значит, забирают выбранную.

(И.Н. Райкова)
Владимир Емельянов

Советую почитать. Статья о детском творчестве. Заклички, приговорки...

И.Н. Райкова
Словесное детское творчество


Важнейшая часть детского фольклора – собственно детское народное творчество, создаваемое и передаваемое без прямого участия взрослых, непосредственно от одного детского поколения к другому. Жизнь каждого ребенка интенсивна и разнообразна. Фольклорные произведения помогают становлению личности каждого вышедшего из младенческого возраста человека, дают ему выработанные временем традиционные средства, необходимые для выражения особого, детского видения мира и выстраивания успешного межличностного общения. Детский фольклор обеспечивает межпоколенную преемственность культурных жизненных стереотипов и в конечном счете сохранность духовного облика народа.
Записанный материал охватывает основные жанровые циклы собственно детского фольклора: детский календарь (заклички и приговорки), детский игровой фольклор (большая часть записей связана именно с игрой как основной деятельностью ребенка), детская сатира, «страшное», таинственное и смешное в детской традиции.
Все мы «родом из детства», и потому очень показательно и закономерно, что фольклор детей записан и от нынешних детей (современных носителей традиции), и по рассказам взрослых людей, которые всегда вспоминают свое детство с удовольствием и радостью. К тому же взрослые информанты нередко дают ценные комментарии по поводу традиции в прошлом и настоящем.


Заклички, приговорки

№ 1.
Дождик, дождик, лей больней
На меня и на людей!
А на милого мого –
Сорок вёдер на [о]дного!
Дождик, дождик, лей пуще,
Дам тебе гущи!
Это дети орали, бегали… В детстве мы это кричали.

№ 2.
Дождик-дождик, пуще,
Я прибавлю гущи,
Дам тебе ложку,
Хлебай понемножку!

№ 3.
Дождик, дождик, лей, лей,
Погони моих гусей.
Мои гуси дома,
Не боятся грома.

№ 4.
Дождик, дождик, перестань!
Я уеду на рестань –
Богу молиться,
К царю клониться!

№ 5.
Дождик, дождик, перестань,
Я уеду в Ерестань –
Богу молиться,
Христу поклониться.
Я у Бога сирота,
Закрывала ворота
Ключиком-замочком,
Сереньким платочком.

№ 6.
Колдуй, баба, колдуй, дед,
Чтобы не было дождя!

№ 7.
Солнышко-вёдрышко,
Выйди на бревнышко!
Там твои детки
Кушают конфетки!
Вот, глупы всё поговорки были. Дети росли, орать чего-то надо! Дети – дети они и есть...

№ 8.
Божья коровка,
Улети на небо,
Там твои детки
Кушают конфетки!

(продолжение следует)
Владимир Емельянов

К 70-летию Великой Победы. Пост № 14. Воспоминания русских крестьянок.

                    

               Пупырева Елизавета Михайловна, род. в 1923 г. в д. Бекасово, Юхновского р-на Калужской обл..

        33 год был очень дождливый, картошка не уродилась. Год был очень голодный, все полегло и поэтому не уродилась. Колхоз уже был, но и натуральное хозяйство. Писали трудодни, потом на них давали зерно. Ничего не дали, не получили, и год очень голодный был, зима.

       Я помню, вот моя сестра, они 20 декабря 32-го года родились. Они были крошечные, двойня у матери, две девочки. И мать двоих кормить не могла, у нее малокровие. Вот им сосок из хлеба с мякиной давали. Хлеб пекли с мякиной, с льняной. Толкли лен, семена потом выбивали, а мякина оставалась. Ну, раньше свиней кормили. А тут сами ели хлеб с мякиной. И картошки, помню, супчик варили, жиденький. Брат ходил у первый класс, дорога четыре с половиной километра. Щас детей кормят, а я вспоминаю: надо прийти в школу и четыре с половиной километра пройти – и нечего поесть. Бывало, придет из школы… А мать, несмотря на то, что было двое детей, маленьких, а вот дорожная повинность, не освобождали. И уезжала за десять километров. А здесь вот такусеньки осталися, и мне было десять лет, и сидела с этими маленькими, и готовила супчик. Сварим, а соседка топит, у печку поставим. А он придет, есть хочет. Русская печка, на загнетке тащить, как бы не повалить Он в печку русскую сам залезал и наливал, вот такая драгоценность была – суп, это 33 год. Ну, потом, отец в это время в метро работал, землекопом. И он его забрал у феврале примерно. Кто-то приехал, и он его забрал в Москву, а то б, может, с голоду умер.

Соб. – А эти малыши выжили?

Е.М. – Выжили на соске с мякиной. Вот одна (показывает на сестру.–Л.М.), а другая умерла, та была послабее. Росла трудно, болезненно – рахит. Умерла уже 59-ти лет, отработала, на пенсию вышла.

     А в войну как урожаи были: 38-ой тоже не очень хороший год был… Траву какую? Лебеда. Это основная лебеда. Крапива усюду шла, и на супы. Иету добавляли всюду, лебеду. Сушили, толкли. А липы у нас, в нашей деревне не было…

  

       Мне 18 лет было. Я в войну самую начала работать, 25 июня. 22-го война началась, а 25-го уже кончилась моя учеба, техникум культполитпросвет, и меня направили в Чемоданово.    

      В Юхнове я не была в это время, а у себя. В 41-ом-то немец оккупировал Юхнов 5 октября, а   в нашу деревню 8 пришел октября. 8 октября у нас престольный праздник – Сергиев день. Престольный праздник. Несмотря на то, что Юхнов уже вроде у немцев, в гости пришли родственники. И из-за Угры и отовсюду. У нас Угра протекает, так километра от Бекасова полтора.

Соб. – А в церковь вы ходили в этот день?

Е.М. – А она уже не действовала. Гости пришли, сели за столы. А перед этим я копала яму, чтоб спрятать что-то… И сидим за столами. Ну конечно горюем, но все-таки столы накрыты. Все это… еще немцы не забрали. Вышла на улицу, ой – и въезжают в деревню на мотоциклах и на машине. Немцы! Мы все… Я скорей побежала.

       Немцы пришли вскоре, полезли. Начали со столов брать, столы-то накрыты, в шкафах, яйца, все-все-все. У нас, лично в нашем доме, так делали и у многих. Все прошли, что можно было взять, взяли из этого вкусного, и уехали. А к вечеру пришли тыловые части, обоз, на лошадях. Те выгнали сразу из дома. Конечно, корова была, скотина. Во двор поставили, где корова была, лошадей своих огромных. А мы увели в лес корову. Мы спрятали, успели… Но не одни мы, все. И сидели всю ночь на крылечке, а сестра была маленькая, семь лет, и другая. Сидели, плакали. Пошли к родственникам. А у тех были офицеры, стояли. Те были более…, не выгнали своих, оставили, и этих приютили.

    Ночью мать звали. Всю ночь топили печку, мы думали, вот-вот сгорит дом. А мать несколько раз приглашали: то лук им нужен, то еще что, она ж по-немецки не понимает. Так она там долго с ними. «Господи, что они там с матерью сделают!» Ну, я закуталась вот так, неизвестно как…

       А утром стали собираться уезжать и забрали у нас все – и вёдры, и топоры и все. Ну, как же жить-то? А я немецкий язык немного знала, пошла к ним объяснять, мол, не берите все-то! Они было меня затоптали лошадьми. Они запрягают лошадей, я бегаю вокруг них: мол, отдайте что–нибудь! (смеется.–Л.М.) Как же быть без ведра? И по-немецки. Ну! Запрягают, лошади эти здоровые. Так и всё – ничего не отдали. Слава Богу, больше немцы у нас не стояли, но из Юхнова наезжали. Периодически. Заберут…, колхозный скот был, стоял. Забирали. Ну, три месяца мы побыли в оккупации. Юхнов – пять месяцев, потому что два месяца за Юхнов бой был.

      Всего три месяца мы побыли в оккупации, наш сельсовет, уже к 7 января, примерно, уже наши войска были.

Соб. – То есть вы счастливчики: и деревню не сожгли, и корову не съели.

Е.М. – Да-да-да! А деревню не сожгли… У нас женщина была, более или менее умной считалась. Ну, приехали ставить орудие, в наш поселок. Она приходить и говорить: «Знаешь по-немецки? Иди скажи, что у нас в лесу партизаны. Мол, они побоятся. А то начнут стрелять, и сюда будут стрелять». И все. Ну и так и сделали. И они – «га–га–га» и уехали в Упрямово. А за Упрямово бои шли, ой, сколько погибло!

Соб. – Вас и не угоняли, как других.

Е.М. – Нет-нет-нет.   Было недели две – то наши придут, разведка: «Немцы были, немцы есть?» То немцы идут: «Рус солдат, рус солдат?» Вот так мы две недели пожили. А потом вот, поселок наш, потом Куреево, тоже у наших в руках было, а дальше Упрямово. За это Упрямово ой, сколько бились, сколько на етим поле полегло, ой ужас! Я до сих пор не могу вспоминать, как мы хоронили.

Соб. – Вы кого хоронили – наших или немцев?

Е.м. – Что лежало, из-под снега выходило.

     Когда наши пришли, у нас ночевало много солдат, и на печке, и на полатях, и на полу. Мать причитала:

  – Жалко скота. Жалко деревни пожгли.

  А Карпов, политрук, сказал:

  – Мамаш, это не так страшно, страшно, что погибнет лучший генофонд.

     Мы, конечно, не знали, что такое генофонд, но мы поняли, что он сказал – что лучшие люди погибнут…

     Ну вот, дальше – Юхнов освободили, район, 25 километров пограничная зона, всех выселили, кто тут в деревнях был – всех туда, к нам. Тут стояли пограничники, у каждом доме. И у нас три семьи жило.

Соб. – А как же они жили, как кормились?

Е.М. – Да кода что, когда как… Раньше ж совсем другой народ был… Ну, а как же? Жили с чужими, а как свои, всем делились… Я работала налоговым агентом. Налоги, да. И налоги страшные были. Да. Налог был – военный, сельскохозяйственный, танковая колонна, заим. Заим провели в первых числах апреля, подписку. Помню 11 апреля я уже собранные деньги несла в Юхнов. Еще тода снежок только начал таить. И вот я их в мешке на спине носила.

Соб. – Какие были деньги в 42? Есть было нечего, а с них деньги собирали!

Е.М А… какие остались. Собирали, собирали. И заим подписывали. И заим собрали. Ну, у нас коровы-то остались, молочко-то сдавали государству бесплатно, а как же, норма была. И мясо. И мясозаготовка бесплатная. И 300 литров молока надо было сдать. И сколько-то яиц, забыла. Вот. На танковую колонну подписывали, заим подписывали, военный налог, сельскохозяйственный налог…

       В апреле я пришла сюда. В Юхнове кое-где трубы стояли. Никого тут нет… Вот, где раньше был КГБ, там Дом крестьянина был, тот дом сохранился, и тут было районное начальство. Где была коммуна, с 42 года в этой коммуне райцентр и был. А уже к сентябрю райцентр стал в Чемоданово, все районное руководство было в селе Чемоданово.

      Дак вот, я за эти дни собирала столько бумажек этих, денежных и все несла на спине. Лесом сплошным шла в эту коммуну! Ночью, ночью выходила. Кортево – деревня четыре-пять километров, она половину осталась. В Коптево я прибегала, еще люди только поднимались. А уже за Коптево сплошной лес начинался. И етим лесом, бывало, бежишь-бежишь, и все только – как бы волк не встретился. Никогда не думала, что у меня деньги-то отнимут. Мне 18 лет было. И никто и не отнял. И я, оставляя деньги дома, крестьянская изба, замка никогда никакого не было, если уходила – то цепочку и палочка. И уходила опять собирать. И десять дней деньги дома лежали, и как говорится, ничего…

     Это уже 42 год, бои были, остались поля неубранные. Мерзлую картошку собирали. И картошки, свои выкопали, конечно, что на приусадебных участках было, а колхозные остались. И уже весной ходили и выкапывали эту, выкапывали. И пекли из этой мерзлой картошки, назывались «сватеи» почему-то. Даже не знаю, почему…

       Господи! И распаривали, и терли, и по-всякому. Она конечно, ну, она мерзлая. В холодную воду опускали, она более или менее вид принимала… Потом ее – разотрется, растиралась. Я теперь уже не знаю, как это… Я молодая была, делала это мать.

      Я-то родилась в селе, село, где церковь. А в 28 году мы сюда переехали, в поселок «Победа». Раскорчевали. А сейчас уже нет ни поселка, ни Бекасова.

      В войну, конечно, наш поселок и Бекасово осталось цело, а вокруг немец все сжег…

     Картошечка какая отсталась, родственники на семена просили, не ели тоже. Вот весна настанет, дети ели первоцвет, баранчики назывались, баранчики–первоцвет. В лесу. Крапиву варили. Баранчики сырыми ели, буквально все сырыми ели. Потом начинались – щавель на лугу. Былки. Это от щавеля. Щавель. Летом в лес ходили.

      А зимой то же самое Я-то грешным делом получала 500 грамм хлеба. Я работала в райфо в 47-ом. По тем временам это было много. Теперь буханки по килограмму, а тогда буханки были по два килограмма. Тоже мука была не такая.

   

     После войны сразу все было разбито. В центре ни одного дома целого не осталось. Лампа керосиновая была только у секретаря райкома. А все жили с копчёночками из немецких гильз. Если какой вечер у нас, молодежи, брали лампу у секретаря райкома. Все было разбито, ни одного целого стекла не осталось, щели затыкали еловыми ветками.

      Нам в 42–43-ем была норма – пять соток вспахать лопатой на человека. На себе даже пахали. В 47-ом карточки отменили. Помню, в Москву поехала, увидела очередь, удивилась. Свободно стояла за сахаром! Свободно стояла! Работали отчаянно. Женщины выкашивали гектар, а сейчас 10 соток замариваются.

      Наша женщина–председатель выдала по двести грамм на трудодень зерна в войну, так ее посадили на десять лет. Строго было: все для фронта. Колоски собирали. Саша, сестра младшая, с детьми колоски собирали и сдавали в колхоз. Она с 12 лет уже пахала.

     После войны ездили копать картошку. Те, кто помоложе, себе наберут, а мы даже ведро переворачивали – ничего нет. Не брали!

    Пастилу давали по карточкам вместо сахара. Я принесла этот кулек бумажный в сетке. Повесила на гвоздь. Повесила. Разговариваем, а с пастилы глаз не сводим. Сестра говорит: «Знаешь что, тащи-ко ее сюда и съедим, а то ночь спать не будем!»

   А так хотелось селедочки. Однажды дали по карточкам небольшую таку селедку. Так я до дому не донесла, за угол завернула, эту селедку распотрошила и съела. Так и жили.

   Праздники отмечали. Выходной был, но было задание – столько-то часов отработать на стройке. Выносили все взорванное, расчищали… Каждый день – три часа на стройке комсомольцам отработать.

(продолжение следует)

Владимир Емельянов

К 70-летию Великой Победы. Пост № 9. Воспоминания русских крестьянок.

Осипова Лидия Денисовна, родилась в 1938 г. в деревне Пузикового, Юхновского района Калужской обл.

      Престол у нас был 9 декабря, на которого я и родилась… 9 декабря, он в числах. Только мама забыла – за три дня до Егорья или после Егорья. Вы знаете – забыла! Детей же было помногу, тут война. Тут… Господи! Кто кого тут помнил! Это еще моя мама ошиблась на три дня только. А у подруги у моей. Та вовсе…

   – Мам. Когда я родилась?

   – Когда цвела рожь… (смеется), когда цвела рожь.

    А рожь, бывает что год теплый, она на две недели раньше цветет, или на две недели позже, Ну месяц, одним словом, может туда и сюда. Смотря какой год… Да! Когда цвела рожь! Пойми, когда она родилась. И многие так, или еще что-нибудь похлеще…

Соб. – Церковь была в деревне?

Л.Д. – В деревне не было, километров за семь. Я же родилась в 38 году, уже и побили церквя. То маленькая была, а то побили потом, когда приехали с Белоруссии.

   

      Да, мама рассказывала. Значит, как вот объявили войну… «Киев бомбили, нам говорили, что началася война»… После, как объявили войну, тут же вскорости, мама говорила, дня через три-четыре прикатили немцы на мотоцикле в нашу деревню. А наша деревня такая всё лесом, дорога грязная, деревня низкая. И прикатили туда немцы! Чего-то. На четвертый день это точно как объявили войну.

Соб. – Войну объявили 22 июня.

Л.Д. – Ну?

Соб. – А немцы появились в этих местах где-то в октябре.

Л.Д.   – Ой! Мама говорила быстро-быстро! Как, говорит, они не побоялись – два немца на мотоцикле. Ну может быть, так уж ей показалось… Может, месяц-два… А может быть, знаете… Может быть, немцы пришли, много немцев… А вот моя мама так рассказывала: прямо тут же, вскорости приехали два немца, буквально два немца, на мотоцикле. И начали они: «Матка! Того-другого, значит». Им же покушать хочется. Давай, матка, того и другого! А они никто ничего не понимают. Да побежали за одним дедушкой, за Кузей. Дед Кузя. Значит, он был в плену, то ли в Германии, то ли…

  Соб. – В первую мировую?

  Л.Д. – Да, наверное ж, в немцев он был в плену. Мол, Кузя, ты знаешь, ты знаешь немецкий язык, иди! Да! А он что подзабыл, а что все-таки и помнил. А он: – Ну что–что? Кур давай, яйцо давай, им же поесть хочется. Да, бегали за етим Кузей, за дедом Кузею…

Соб – Ну и что, накормили их?

  Л.Д.– Ну да, насобирали. Мама говорит: – Не боялись, надо же, говорит, прикатили на мотоцикле в нашу глухую деревню такую. Во, ты говоришь! Вдвоем! Вот это мама говорила. Да. И многие там деревенские говорили.

     

Соб. – Что вы ели после войны, когда совсем нечего было есть?

Л.Д. – Мы, дети ходили собирать колоски… Батюшки! Тошнотики. Действительно тошнотики! Мёрзлая картошка… Она вот прямо сжупленная такая картошка, там один крахмал. И вот когда блины спечешь, они чёрные-чёрные, и невкусные, тошнотики их называли. Но вот эти тошнотики все-таки не дали умереть. Вот это я уже хорошо помню, как мы ходили к лесу туда и собирали эту картошку мороженую.

     Крапиву варили. Лебеду не помню. Липник тоже. Я как-то плохо знаю... По-моему, да – мама в хлеб добавляла липник, очистки и липник, это хлеб был такой, да…

                         

(Из книги Л.Ф.Миронихиной. Война.)

Владимир Емельянов

К 70-летию Великой победы. Пост № 8. Воспоминания русских крестьянок.

                                      

                    Купреянова Галина Васильевна, родилась в 1926 г. в Юхнове Калужской обл.

      Двоюродная сестра с мужем приехали в отпуск, сюда, в июне месяце. И приходит к нам одна, без мужа, с ребенком.

   – А где Петя?

   – А Петя, – говорит, – мы только приехали туда…

     А у нас в Юхнове был один репродуктор всего, около почты. Там стоял единственный репродуктор на весь город. Радио, может, у начальников было, не знаю… И она говорит:

  – Объявили… (началась война.–Л.М.) Петя сразу же, этим же автобусом уехал обратно в Москву.

     Ну и где-то здесь стали копать окопы. Каждому было дано задание, чтоб каждый имел у себя окоп. На огороде копали окопы, потому что от бомбежки, от снарядов. И в августе месяце уже на Юхнов налетели, прорвался один самолет. Но они летали на высокой, на десятикилометровой высоте, ниже нельзя было – собьют. И бомбы упали там, на слободе, на поле слободское.

      А первого сентября шли дети, я во вторую смену, в школу шли дети. И здесь вот у нас, бросили бомбу прямо здесь. И детей, много учеников шли в школу, их побило много. И конечно, в городе какое-то смятение было в это время… И потащились обозы. Ну, вы знаете, что это такое – лошадь, запряженная в телегу. Все семьями провожают своих родственников. А приемный пункт, сборный был у нас на улице. Там вот, где средняя школа, там был летний театр до войны. И в этом летнем театре сбор был. И вот, знаете, тишина какая-то стояла. У меня старшего брата тоже взяли на фронт. И целую неделю его почему-то не отправляли. И мы каждый день ходили, но домой его не отпускали. Там они и ночевали прямо под открытым небом. И как только машина подойдет, тут начинается истерика (плачет.–Л.М.). До сих пор…

        Видала, как шли ополченцы московские… А числа, наверное, 3 октября уже они начали бомбить Юхнов. Одна партия разгрузится, летит следом вторая. И в основном били они по отступающим войскам: наши шли по шоссе. Туда мы провожали с цветами. А оттуда уже ночью техника шла, а солдаты пешком шли лесом. И немцы в основном бомбили лес. И Юхнов. Они, немецкие бомбы, такие страшные. Если наши летят, шум создают, а эти – визг. И действуют на психику, что ты не знаешь, куда деваться от этого визга.

       Мама говорит: «Давайте уйдем в лес. Переночуем ночь, а завтра вернемся». Мы не знали, что лес бомбят. Только вышли за город, а там бомбят. Немецкие самолеты партия за партией летят. И вернулись обратно сюда. Да. И вот здесь коло берега просидели ночь. И четвертого октября тоже бомбили, а пятого утром притихли, бомбежки не было. И вдруг… У меня еще два меньших брата. Они мальчишки, бегали. Прибегают: «Ой, немцы уже здесь!» Они в первую очередь на мотоциклах едут, а потом идут танки, а потом уже остальные. Так вот они... Конечно, пробежали все немцы по улицам, в каждый дом. Все из дома – нашу мебель… Какая там была мебель до войны! Ведь мы жили бедно. Россия ж была лапотная, что там? За двадцать лет что она могла сделать?

     И вытащили нашу мебель в нашу траншею. Мама говорит: «Не трогайте хоть постельное наше, подушки». Они все равно все повыбросили. И нас – отсюда! – «Здесь какой-то генерал будет!» Ну, мы в соседний дом. Вот где кирпичом обложен, там старый был дом. В этот дом пошли. Пробыли… А отец все время ходил сюда. Они… стало холодно, в октябре уже, в середине октября уже выпал снег, морозы начались. И они стали замерзать, стали выпиливать деревья фруктовые. На речке стали выпиливать. И отец пришел, а они печку-то не умеют топить. И здесь прямо на загнетке развели огонь. Пришел и говорит: «Сожгут хату!» И он: «Отойди!» На немца. Тот отошел. Положил дрова как следует в печку русскую и затопил. Тогда этот немец, наверное, сказал, что мол… Через несколько дней отец все время ходил и топил. Ну, он боялся, что сожгут дом. В то же время говорил: «Ну ладно, разбомбят дом, у нас подвал есть, будем в подвале жить». Ну, остался дом. Потом они разрешили домой вернуться. Отцу сказали: приходите! Мы жили на печке. Наше место было на печке. А они там (в зале) и здесь.

       И вы знаете, среди немцев был один немец. Он все время меня дергал (показывает – за косичку.–Л.М.). Стоит только выйти… Так и сидела на печке, ну в туалет-то нужно. Он обязательно идет – и за волосы, и за рукав, за пальто дергает. Я его боялась как огня. Мне был шестнадцатый год. Ну, заигрывал, не заигрывал, а боялась…

      Конечно, особых там жестокостей они по отношению к нам не проявляли. Что было, немножко было картошки, это все они выгребли, безо всякого! Корова была. Корову ночью увели, не видели когда. Кой-чем питались. А чем? Здесь рядом была эта кухня немецкая. Их кормили, а они ели чечевику. Суп чечевичный у них кажный день. Представь себе! Ну что, приходилось и нам. Принесут себе и нам этот чечевичный суп. Они не очень хорошо питались, нет-нет! В основном я не видела, чтоб они что-то еще ели. Они ж с котелками приходят и едят, только чечевику эту несчастную, черную, пустую чечевику.

     Где-то потом числа 28 или 29 декабря уже наши стали бомбить Юхнов. Уже их погнали от Москвы и стали бомбить. И вот наши бомбили каждый день, каждую ночь. Уже в семь часов вечера они над городом. Когда немцы стали отступать, они зажгли город. Все каменные здания, центр был кирпичный, двухъэтажные, красивые были дома, все дома взорвали. Немцы все взорвали дома! И город трое или четверо суток горел! И в это время наши девчата на этих кукурузниках летали и бомбили. Над крышами прямо ж! Это я немножко убежала вперед. Это перед самым освобождением, за несколько суток они сожгли.

      Потом где-то… Бомбили я не помню когда. Летали самолеты, начинают бросать бомбы. И так наши: четыре бросят, а следующий летит – еще четыре бросает. Мама считает – раз, два, три… Четвертая нам попадает в сарай. Конечно, все вылетело, бревна сюда. А мы были все здесь, за печкой. А куда больше прятаться? На улице в этих траншеях холодно, зима была. И что… Назавтра бомба под угол… (попала). Потом у соседей подвал был. Мама говорит: «Давайте пойдем в подвал». Потом говорит: «Не, уж мы будем за печкой». Не знали: опять будут на нас кидать? На следующий день туда в подвал бомба прямая попала. Она говорит: «Вот видишь, Бог нас спас, все-таки подсказал не ходить туда, ладно, будем дома». И мы так вот все время были здесь.

      А где-то, наверное, числа 12 февраля нас выгнали немцы. Выгнали… Почему угоняли? Они угоняли и жгли все населенные пункты. Все зажигали. Поневоле уйдешь, потому что они зажигали. А угоняли, чтоб… Я свои соображения думаю: когда наши придут, чтоб ничего им не было, чтоб ни поесть, ни попить. Может быть, что-то у мирного населения было…

    С той стороны, наша сторона улицы на Угру, и в четырех километрах от города в сторону Рославля есть деревня Долина. И привели нас вдоль Угры в эту деревню уже ночью. Переночевали. Ночью у меня разболелся живот. Я говорю: «Мама, у меня болит живот». А немец спит на пороге, с винтовкой. Она говорит: «Перешагни, чтоб не зацепить его. Она тоже перешагнула, вышла со мной и говорит: «Иди туда, за дом, а я щас ребят выведу». А отец был глухой. Отец был и два еще брата. И вывела их! И там ее двоюродная сестра в этой деревне была. Мы разбудили ее ночью. Она говорит: «Из-за вас и нас расстреляют». Не пустила. Мама тогда говорит: «Знаешь, Галь, мы с тобой попробуем пройти в Юхнов, а ребят… Открыла сарай, там сено было. Говорит: «Посидите, я за вами приду».

      Мы с ней пошли по лесу. Не по шоссе. Снег по пояс. Она говорит: «Мы с тобой так до вечера не дойдем, давай выходить на шоссе». А немцы отступают. Идем. Никто не обращает на нас внимания. Только один «козел» остановился, немец говорит: «Матка, Юхнов нельзя». Мама говорит: «Там маленький ребенок». – «А!» – И мы пришли. Пришли в Юхнов. Мамин отец еще был, на той стороне. На окраине жил. Он: «Не, из-за вас и нас расстреляют». Не пустил. Вернулися. К вечеру приходим к родственникам. Дом на шоссе был. А теть Нюра говорит: «Что вам, то и нам, будем вместе». Они едят такие котлеты. Я маму толкаю – богато живут! А теть Нюра: «Увидела котлеты, садись ешь, только у нас хлеба нету». Потом съела я две котлеты, она и говорит девке своей: «Мань, иди покажи, сколько у нас мяса». В сарае вот такие две конские части задние. Конина. А лошади немецкие были громадные, тяжеловозы. Может, они стратились, может, побитые… И мы потом ходили: как только есть бугор какой – раскапывали. Пилим пилой ручной, заднюю часть отпиливаем. В основном-то Маруся ходила, и ребяты ходили. Я не ходила. Так вот мы этой кониной… Уже нам было легче.

      Так мы пришли. И вскоре, через несколько дней, немцы пришли и забрали отца. Мама говорит на этого, за мной брат 28-го года: «Вяч, бежи с отцом!» А оказывается, их повели на улицу Кирова. Вот нас выгнали, а 12 числа из Самоволенки пробился какой-то отряд наших, и их всех положили там! Немцы всех… И собрали этих мужчин, собирали эти трупы. Забивали дома там и сожгли вместе с этими убитыми. Я Вячке и говорю: «Ты хоть бы у кого-нибудь взял, там же медальоны есть, знаки» А он говорит: «Я попытался у одного найти, а мне, говорит, как прикладом дали, я, говорит, отскочил. Больше, говорит, я близко не подходил». Ну, отца потом отпустили.

   А нас с Марусей, с двоюродной сестрой, немцы после этого придут, заберут еще темненько, луна светила, морозы сильные, и вечером поздно приводили. Водили, тут в трех километрах деревня есть Устиновка. Под Устиновкой копали траншеи из снега уже, проходы делали… И она говорит: «Смотри, слышна перестрелка, может, нас говорит, освободят?

     Да! Когда мы вот пришли, вернулись из этой Долины, вскорости, вот отец уже по-моему пришел, немцы гнали мирное население. Если б вы видели эти жуткие картины! Во-первых, одни старики, женщины и дети. На салазках детей редко кто, а то корыты, деревянные корыты, привязанные. Кругом собаки… Немцы орут, женщины причитают ! Это не видно было конца. Мы, конечно, смотрели в окно, потому что дом на шоссе стоял. Иначе бы и нас забрали. И не показывались, сидели и смотрели. Это жуткая была картина.

     

     Я видела, когда вот в октябре тоже в Юхнов гнали наших пленных немцы. Но этих вели. Если мирное население подгоняли, кричали, а это – тихо. Несколько…, не так много немцев было в охране. И ребята прибежали: «Наши идут», – говорят. Ну конечно, не утерпела и я выскочила, сюда на шоссе. Если вот здесь на горке уже начало было их, а конца не было видно. И шли наши почти все без шинелей, почти все, редко кто в шинели. Обуви… большинство обмотаны, может быть, эти шинели на ноги., потому что октябрь уже, снег выпал, слякоть, холодно… Многие шли даже только в нижней рубашке. И у каждого в руке корень от капусты. Ну голодные… Не кочерыжка, а корень. Через поле, наверное, шли и надергали.

    Так вот, когда наши ребята прибежали, у нас еще было немножко картошки сварено.

   – Мама, давай что поесть! Там идут наши голодные…

   Вот когда он (брат) сказал, что идут наши голодные. Ну, что было – картошки там какой, хлеба тода не было. Немцы правда…. Кухня у них стояла. Отец носил воду, они давали буханку хлеба. Мама:

  – Возьми эту, порежь буханку, хлеба этого.

    А у них хлеб – кирпич. Ну, значит, кто видел, у кого что было съестного, всё выносили, конечно, им. И вот здесь, против памятника, обнесли колючей проволокой... Там было картофельное хранилище. И вот здесь они были. И когда начали наши Юхнов бомбить, – и бомба попадает туда! Приходит к нам мужчина и плачет:

   – Я с Малоярославца, с сыном шел…– куда-то сюда, там уже фронт приближается, они решили сюда. – И бомба попала, сына убило, помогите, немцы разрешили его схоронить.

     Ну, много тогда… Он сказал, много солдат наших побило. Я слышу, мама говорит: «Ну, как же там, там же картофелехранилище?» А он говорит: «В этих хранилищах по колено воды, нары сделали, вот над водой. В основном, говорит, целыми днями под открытым небом стоят… И тоже грязь». Вообще жутко! А потом не знаю, куда они их увели или увезли? Да увели, наверное.

 

     Как-то здесь начали наши, и днем бомбить и ночью. Бомбили уже. Потом вот, когда у Якушевых мы были, немцы пришли из комендатуры: «К коменданту! Скорей вот, чтоб 20 минут и чтоб собрались к комендатуре».

    Ну, мама говорит: «Ну что ж, надо собираться, иначе расстреляют». Все начали собираться. Кой-какие лепешки, правда, были у нас. Какой скарб… все уже порастеряли, ничего из одежды, ничего не было. И идем. Только чуть на шоссе поднялись на горочку, а этот парень, что здесь на мельнице был, идет:

  – Теть Паш, вы далёко?

  – Мы в комендатуру.

– Пошли!

     И вот здесь дом у нас, до сих пор сохранился.

– Пошли ко мне, я с вами останусь.

     И вот мы здесь… вернулись и здесь остались. И потом многие наши уличные, оттуда из Долины тоже вернулись и пришли в этот дом. Тут вот начали немцы жечь город, наши летают, целую ночь бомбят. А вечером, где-то четвертого вечером, мы с одной женщиной, выросли вместе, говорит: «Пойдем!» Что-то надо было дома взять. Пришли, уже темнеть стало. А идет цепочка военных в маскировочных халатах оттуда. Мы говорим: «Ой, немцы! Давай скорей туда». Оказывается, это наши, разведка, наверное. Потому что еще ночью слышим стук. И кричит: «Открывайте, свои!» Ну тут… Так вот нас освободили.

   Но Юхнов был разбит весь. Памятник Ленина расстреляли. Потом вот у нас собор был в центре города. Там крест собора виден был за 30 километров. На станции, как на Москву ехать. Немцам он был как маяк. Чтоб не бомбили наши, они расстреляли этот крест. Хоть они в Бога веровали, а расстреляли! И тоже в церкви конюшню устроили. Да! Во всех церквях они держали лошадей. Ничего святого нет. Они так нас и звали – «русская свинья». Они больше никак – «русская свинья».

  Соб. – Они были чистоплотные и очень этим гордились?

  Г.В. – Вши заедали! Заедали. Они без зазрения совести раздевались наголо и этих вшей собирали и в печку кидали. Вши тоже и голодные… Мы конину эту уже стали варить. Однажды только сварили целый котел и на стол поставили, там жили мы, – прибежал немец, схватил этот котел с кониной, потому что сами голодные тоже были. Мама кричит: «Отдай хоть котел!» Потому что варить не в чем. Он так полу шинели подставил, она высыпала ему эту конину – и ушел.

Соб. – А что вы ели в то время?

Г.В. – А что ели. Я даже не знаю. Что немцы. А потом немцев не стало. У нас здесь мельница. На речке, на Кунаве было две мельницы. И парень отстался. И он, бывало, придет, маме скажет: «теть Паша, сегодня не закрывайте, сегодня буду молоть, немцы привезли зерно». И принесет нам полмешка муки. Лепешки пекли. А хлеб же не утаишь. Из печки – и под печку, лепешки там… (показывает, как мать пекла и сразу же прятала от немцев лепешки.–Л.М.). Немцы – пахнет хлебом. Придут:

   – Матка, хлеб?

   – Ищи, нету.

    Под печку не заглядывали. Вот этот Михаил, он нас в основном и спас.

    …В деревне, там все-таки посытней. А мы, даже не знаю… Иногда даже и есть не хотелось. Может, настолько были нервы напряжены, что…

   

    Нас когда освободили, подогнали к этому дому кухню, нас накормили… Мы пять месяцев и во сне не видели такого борща, такую гречневую кашу с тушенкой. И хлеб хороший!

     А потом после, значит, где-то 9 мая, потому что фронт в шести километрах, немцы обстреливали из дальнобойных каждую минуту. Пришли наши и сказали: Освободите город, потому что прифронтовая зона в десяти километрах от города.

      Отца, конечно, он кузнец… его сразу в кузню. Постарше меня брат все время бегал туда к нему. Ему только 13 лет было. И директор потом пришел и сказал: «Давай мы его оформим, что он там с отцом на кузне, то подержи, то стукни… Так он, сказал, хоть будет карточку получать. Рабочую». Он остался. А нас – начиная с 26 года, 27, 28 – всех собрали и увезли на Мятлевскую, там в товарняк посадили и увезли в Кемерово, в ФЗО. Я попала в ФЗО. После ФЗО нас, две группы перевезли в Новосибирск, на лесозавод работать. И вот там я проработала до 46 года, с 43 по 46. Мне потом прислали вызов отсюда. По соседству жил председатель исполкома, и мама упросила его, он мне прислал вызов, я приехала.

     А там приходилось тоже… по 12 часов работали. Карточка… не хватало питания, потому питание какое? Суп. И вырезают 50 грамм мяса из карточки и 40 грамм крупы, вот помню очень хорошо. А суп – вода и вот такой крапивный лист, изъеденный червями. Ну что ты будешь есть – вот это! Однажды шли с подругой с работы, с семи до семи работали все время в ночь. Зашли в столовую. Суп пшённый. Давай возьмем! Мы с ней – давай по пять порций. Так нам налили целое ведро! Мы на край канализации вылили эту воду – ровно две ложки крупы. (Смеется.–Л.М.). Зашли на водокачку. На водокачке была кипяченая вода и горячая. Налили кипяченой воды ведро. Пришли, напились этой воды и легли. Вот и все.

     Ну и приходилось тоже… Вот плоты, а там называли «масс». Это несколько тысяч кубометров леса. Где-нибудь сядет на мель или где-нибудь развернется, в берега упрется. Нас тогда ночью директор поднимал, только нас. Так называли – одиночек, незамужних, без детей. На катер. Туда вверх, по Оби. Мы поднимали якорь вручную! Потом буксирные катера толкали сзади и спереди, и плывем целый день, а там уже причаливали. И приходилось разгружать баржи тоже, с пиломатериалом. Тогда ж все на военном положении были заводы, на лесозаводе пилили кленку, то есть досточки для снарядов. Ящики для снарядов делали.

     И вот эта клёпка, если метровая, досточки по десять штук связанные, они сырые, как каменные, и еще, когда с палубы выносишь эту клепку – еще ничего, а вот из трюма… лестница так вертикальная. И в трюм почему-то клали двухметровые. А двухметровая, она тянет тебя туда. В общем, один Бог знает! Ну, ничего, слава Богу выдюжили.

      Вернулась в 46-том, где-то после 20 февраля. И здесь в Юхнове ни одного дома. Ни одного… Вот наш дом черный, он был деревянный. И чистый был. И все подкопчёно. Военные, наши уже, оказывается, в доме баню устроили. Ну, после бани что? Чёрно все кругом, все погнило. Он держится только что обшит и оштукатурен, он и держится. Так что…

(продолжение следует)

                                                        

Владимир Емельянов

К 70-лети Великой Победы. Пост № 6. Воспоминания русских крестьянок.

Косенкова Татьяна Константиновна. Родилась в 1925 г. в дер. Поповка Рославльского района, Смоленской обл. В 1942 г. была угнана в Германию.

(«Были всякие люди, как и у нас»)

     Как пришли немцы? Вот мы с бабушкой-покойницей слышим – самолеты! Полетели. А мать говорит: «Ой, дочь, иди-ка ты с бабой в город, там же говорят, госбанк разбили, денег много валяется (смеется – Л.М.). Ну, мы и пошли с бабой. А тут уже не деньги, тут уже трупы валяются, бьют самолеты. Боже мой! Ну, еще помню, мы с бабой забежали в какой-то магазин, за мостом, взяли по буханке хлеба. Хлеб такой широкий, по три килограмма буханка была. И пришли домой…

    На другой день – немцы! И говорят: «Вот у вас дочка…» И уже все, там уже все знали: с какого ты года, где ты была – всё. Они уже все это проанализировали. И – собирайся! Наутро собрали. А что мать даст? Что я сидела в таком платьице, в летнем, так меня и взяли… Привезли, в эту хату набили человек семьдесят. Наловили немцы девчонок, ребят. На второе утро смотрю: моя мать пришла. И как она узнала? Ну, к поезду, а какие поезда? Товарняк поезд. Вижу, мать бегом бежит и плачет, попрощаться. А тут плетками немцы хлещут: давай, давай! В вагон посадили, закрыли этими железяками и потянули… Только я родину и видела. Три года отмантулила там.

    Что мать принесла в дорогу – буханка хлеба была сначала там и соль. И всё. Если подружка, рядом там сидела, успела что-то собрать, а нас внезапно, в деревне двадцать два человека взяли, – девчонки, ребята. Ну и все. Смогла ты взять что-то, успела… Никто не кормил, ничего…

    А помню, привезли нас в Польшу. Это ж граница, должны чистые быть. Нас загнали в баню холодную, как облили чем-то, как вроде бы хлоркой. Позамерзли мы, волосы эти не прочешешь. А потом привезли в город Магдебург. Эльба. Там какое-то помещение. Вроде бы, как я понимаю сейчас – это какой-то театр. Пять тысяч людей! Вижу, подходит ко мне в черном во всем, фрау. И вот так мне (жест рукой, вверх, – Л.М.), чтобы я встала. Я понимаю, что она по-немецки калякает, но молчу…

     Подходит она. Пощупала меня так, руки. Я ей не понаравилась. Ну, думаю, иди ты к ч… Щас бы, на этот раз, я б ее открутила, а тогда ж мы такие скромные были. Отошла… Вижу, подходит дед. Во всем беззащитном, и рюкзак, и сумка – все-все желтое у него, как солдаты носили. И шляпа. И тут ребята засмеялись, а дед с костылем был: «Во эту девку берет дед нищих водить по Германии». Я думаю, во и правда, буду нищих водить. Ну, он так и взял меня, не смотрел, какие у меня мускулы. И повел. Ехали и поездом, потом на тракторе, потом на лошади. Привез. Вводят меня во двор. Там же деревня, там же культура была. По деревне еду – ой, чистота, цветы. Дверь открывается, заводят меня. Там стоит девчонка, такая уже, как я, и парень, тридцать лет ему уже было. Заикатый-заикатый. Это западный украинец. Пока слово скажет – поезд уйдет.

     Она мне щас, ничего не говоря (немка-хозяйка. – Л.М.), чемодан мой берет к себе, мешок мне подпоясывает шнурком – и вот так вот – коров доить. А я коров! Я даже к корове дома боялась подойти. Тринадцать коров у нее было. Я говорю: «Ой, я боюсь!» – «Научишься!» – этот украинец. Я что-то ему огрызнулась. И начала там проживать. А комната была вот под крышей, чердачок, комнатушечка. Полячка со мной, девка. Эту девку до того довела (хозяйка. – Л.М.), что она уже умирала. Она ее отправила на фабрику, чтоб ей стыдно не было… Там нам должен паек быть лучше, как на фабриках, а она нам все это ущемляла. Кормила чем бог посылал, что ей заблагорассудится. На скорую руку что-нибудь там сварит, какой-нибудь суп, капуста. Галерета – там называлась, вроде как брюква. Ну, надоела мне ж эта трава, силы нет! Еле тягаюсь, она нас так кормит. Кормила так, что еще бы несколько месяцев там прожила, и вперед ногами вынесли. Я на него говорю: «Иван, я не буду это есть, а ты как хочешь».

   А он продажный, с Западной Украины. Вот. Ну, я и пошла в свою комнату, там же чердак. Разлеглась. Тут слышу – тук-тук! По этих, по приступочках. Полицай. Она вызвала. А я там была такая – ти-ти-ти (хитрая. –Л.М.). Ну, думаю, война-то есть война. Сталина они ненавидели, а я – Гитлера. Но я купила портрет Гитлера и всё как только – дыр-дыр его, поцарапаю-поцарапаю ему морду со злости. Ну, портрет висел. Ох, как заходит полицай. Глядь, что портрет висит. О, мол, она преданная такая. Спрашивает сразу: «Вы кушали?» Я говорю: нет! – «А почему?» Я говорю: «Потому что фрау эта, «фрау» называли, она нас уже заколебала, ущемляет в питании. Если ей нас кормить нечем, пусть отправит нас на фабрику. Вот!» «Откуда?» – Спрашивают все время, откуда.

    А в то время… В Смоленске Катынь есть, там были расстреляны десять тысяч… поляков, да. Ну, а причем я? Я дитенок, я этого не знала и не понимала, что там происходило. Он в первую очередь говорит: «Откуда ты?» Я думаю, пока это скажу с Рославля, я скажу – со Смоленска. «О!» И он меня – вниз! Вот я, сколько этих приступочков, семнадцать прошагала, он меня всё хлысткал плетью. У меня уже не было, наверное, там мяса, а кости – так он меня лупил. Пригоняет меня в кухню. Там стоит эта немка, ее мать, старая уже. И тут лежали дрова сосновые. Он как схватал: а, еще мол, со Смоленска! Ой, только приподнял, но не ударил. Я думаю, если ты меня еще раз ударишь, то я тут всё… Но не ударил.

    А она за это время суп хороший сварила. Да! Она говорит, подходит: «Смотрите, что она не стала есть! Там одно мясо». Я думаю, неужели я ослепла, что я такой суп не ела? А это она специально. Ну, он вытолкнул меня, сам пошел, и я вернулась, только расплакалась. Думаю, когда это переживу я или нет? Ну, потом пришла подружка, я рассказываю… Она говорит: «Приходи к нам». У них более хозяин, лучше… Да. А этот хозяин был дядька родной нашей этой немке. Добрый. И как, бывало, я прихожу, он скажет: «Тони, Тони, садись. Покушай, только поскорей, но своей не говори, что ты у нас поела».

     Я так уставала… Тринадцать коров было доить. Все на мне. Всё это дома сделаешь, посуду помоешь, а потом идешь на поле. Не только что в хозяйстве, еще и на поле работала… И вот она все время от меня требовала, всё говорила: «Почему ты злая такая? Почему не говоришь мне «гутен морген» – доброе утро?» Я гляжу на нее так… Я говорю: «Оно для меня не есть доброе. Я не знаю, где моя мать, у матери двое детей, и еще на фронте один, и отец». А чего я тебе доброе утро буду говорить? Я была такая настырная, она меня по морде насшибает…

С. – Била вас?

  Еще как! Да, я хорошо понимала все, что она мне говорит, но я не признавалась, не хотела признаваться, что я хорошо могу говорить. Потом, думаю, меня тянуть будут всюду и тянуть. И все это я скрывала. Думаю, на ч… мне этот ваш немецкий язык? Тут хоть бы до Родины добраться.

  «Я не злая. – Думаю, сейчас пощечина влетит мне. – Я не злая, а все у меня мысли о родине. Когда это кончится, война, я всё думаю. Где это моя мать? Осталось двое ребят у матери. Всё сожгли немцы». Как сказала «немцы», она… Да, она и говорит: «И у нас так. А что ты хочешь?» Я говорю: «Я голодная и спать хочу» – «Ты пленная. Я не могу тебя лучше кормить, ты же пленная…» Ну, твою мать! Шас бы я ей сказала… А тогда боялась, еще и как.


С. – А они стали злее, когда наши наступали?

   Нет, стали вежливыми, стали ласковыми и доброжелательными такими. Боялись…

С. – Как они Вас называли, Таня?

  Тони. Моя фамилия Крупченкова девичья. И вот эта девочка, у нее. Семь лет было: «Тони!» Я говорю: «Я не Тони, а Таня». Она как рассмеется! Щас приносит мне вот такую книжечку, разговорник русско–немецкий: «Элизабет». – «Я не понимаю». – «Нет, должна понять, должна понять!»

      И вот я сколько пробыла…, знаю посуду, как называется, а про вилки забыла. Убей вот! Может быть, я и знала. Девочка такая была ласковая и такая добрая. Помню, она, как только та уходит… Посмотрит – нет ли там никого? Щас несет мне вилку и творожок на тарелочке. И скажет: «Раш, раш, раш – скорей-скорей ешь!»

  

        

    

   

    

Владимир Емельянов

(no subject)

                                        

                                      СБОРНИК

         «Война в памяти русских крестьян (устные автобиографии жителей Смоленской губернии»

                  

                                  Савельева Полина Ивановна, родилась в 1920 г. в дер. Малиновка Рославльского уезда Смоленской губернии.

          

(Послевоенные годы)

    ... А что ели? Ходили картохи рыли гнилые, лазили. Да пекли баранки. Копали мы их, он просто белый, крахмал. Один крахмал. Обмыишь эту землю, обчистишь. Тода вымымши, кладешь под гнет. А с под гнету его вытащишь и тода ж с вареной картошкой потолкешь и что-нибудь добавишь, а то и одной катали. Один крахмал той-то с картошкою. А как спекешь – она пышная, хорошая. А укусная! Укусные были. Тартин, тарфин. «Пошли тарфин копать!» Дети бывало, пойдут, по самую ж… лазиют. Мерзлая с весны ж, не влезть на пахоту, топко было. А накапывали…

     Ели клевер, вон головочки эти рвали и толкли, и хлеб пекли с картошкою с этою. Во что ели. Еще козятник сморгали. Этот тоже он хороший. Кто мох ел. Я мох не готовила дитям, я гребовала, там болота. А вот всё больше у меня девки клевер этот да козятник. Он хороший, как намелишь его. А мельница, Ахонька строил, своя у нас была. При немцах же никуды не поедешь. А делал он сам, набил этих, чугунины, и вот мололи. Хороша была сделана, крупорушка. И приехадчи все после, кодай-то это установились мельницы! А то мы все еще на этой мололи, и соседи кто приходил. Вот чем питалися.

     А тут же мы стали садить картошки. Картошки тоже были зарытые. Да, в грудах были зарытые на огородах. А зерно много повырыли. Вот остался у меня сундук. Немного. А затеялись ж, миленькая, вспахать да посеять. Еще были конёчки тут кой-какие, тут у кого. Посеять. «Что ж вы весну будете дожидать!» Власть, власть засеяла это зернышко.

     А после сестра собралася… Я шаль вывязала с немецкого с шелкового мешка. Глядела шаль – там расстаться нельзя! Возила эту шаль, где какие шмотки, была материя у меня, обрезки. Привезла нам аржицы. С Белоруссии. Да дорога была! Говорит, с платформы попоскидали их, и не думали добраться тоже. Вот кой-как и дожили до весны, пока трава пошла. Во как доживали.

     У меня хозяин шофером был, и можно было наготовить лесу, хотел прируб, придел… Навозил. А немцы всё поделали мосты тут с этого лесу. А тода мы вернулися, я во по самую ж… до самого котлована по кустам эти куски свои собирала да тягала веревкою. И эти куски перетягала, мост был сделан и тута и в том концы поселка. А речка, когда была вода, их же поунесло эти куски, тока кусты задержали.

С. – А одежды не было, что носили?

     А ткала, вот такой-то вот холстины. На платья ткала. Господи, еще недавно ткала. Лён стелили, мяли, лён не мочили, это пеньку мочили. Он полежит, он хороший был. Пряли, еще самопрядка и гребни – всё отталося.

      Поддёвка, с овечьего сукна. Овечью шерсть пряли и ткали сукно, и шили пинжаки и эти шили, поддёвки.

    Со свойго. Только вот на выпускной… Рубчик коричневый был, привезли падерские с работы где-то с Подмосковья, и по сорок рублей за метр, во этой (на Валю) на седьмой класс. На выпускной сшила с этого рубчику платьице и беленький воротничок с полотна – во что. А то всю жизнь в холщёвом.

С. – А лапти резиной подшивали, чтоб дольше носились?

       Да-да. Вот с колес, которые валялися покиданные, плохие уже, с колес. И эти лапти подшивали прямо проволокой, просунуть туда и сюда.

      Ходили проситься с колхоза, чтоб мене отпустили заработать на Бетлицу – налоги заплатить. После войны гоняла в Ленинград, гоняла в Москву коров, гурты, в вагоны грузили. А едешь же на линиях. Какая состав, по пять составов. Пролезь-ка! Надо чтоб напоить вволю, чтоб не потерять вес… Да, и за это нам платили, налог отплачивать. Во с откуль мы брали.

       А сдавали ж… Сдавали молоко, сдавали теленка. И яйца сдавали – все на свете сдавали. Два рубля у мене было самооблажение, раньше было два рубля. Пришел. «Я, – говорит, – машинку у тебя отбяру, у тябе самоообложение». – «Да что ж ты, сволочь жа ты поганая! Я заплатила такой-та чка, усё, а за два-то рубля ты у меня машину! Да я ж табе коло машины убью!»

     С Хатожи. Он сдох давно. Не, еще не сдох. Мишка Зинуткин. На Бетлице еще живет. Да, он был агентом по налогам, выбивал кто не… Ну нявжели ш, тоже хорош был, чужбинник.

(

      («Немец он зверь»)

            Да! Немец дюже, дочь, нас жмал… И муж мой был в партизанах. Я с окопины не вылазивала. Тока вот свекра ходила, корову доила. Да. Вот как-то она по-немецки это еще могла. Она сама из Хохлатчины была, свекра моя. А я не выходила: у меня ж ребенок маленький был, эта Ленка. В мае я родила, на четвертый день мая, а у осень пришли немцы: «Куда? Откудова ребенок?»

        Я не вылазивала из окопины, свету не видала… Мне свекра все и носила туда, и пеленочки и всё тама. Я не видала просвету. Что они делали тута? Делали они плохо. Жгли людей, ежели как, где партизаны… Не все ж у нас люди одинаковые, доказывали немцам, какая семья партизанская. Не все хорошие люди были, а есть и продажники. Вот тада забирают этих – и на казню. Вешали на виселицах, дочь! Как, легко это? Может, он невинный человек, а его вешали! А? Делали они плохо!

    Поехали они в Колпу. Тама колодезь, тама этих людей… Они ж там партизаны в лесах стояли. А им доказано, что партизан кормют они, жители. Поехали, всех жителей пособрали по домам – и в колодезь. В колодезь детей, а самих – в жарёнку да расстреливали. Во что, дочь, делалося! Эта война, хоть бы она не возворачивалась никогда, дочь! Мука нетленная! У мене, разгромили наш дом. У мене ж переодеть ничего с дитями не осталося. Я пришла голая как сокола. И тут никто, помощи никакой мне не было, подкрепления мне силы. Не было!

     Матери не было, отец уже помёр. Никакой помощи мне ниоткуда. А мачеха сама ходила небось оборванная. В войну закапывали всё в ямки. У ней все и попрело. Вот, моя дочечка, скока, и-и-и, тут многа и многа… Хорошего немцы ничёго не дали. И штыками, дочь, пороли людей. Возьмут еще живьем и порют. Где вот, в комендатуре, и тама бьють-бьють и секуть-секуть, плетками этыми. Рубцы во на заднице у всех, урезалися, кровь плющила, пока зарубють. А каких вот не говорять ничёго, они ж допрашивают, а те не говорят. Лучше, говорят, погибнуть, но за Родину. Выведут жителей, собирают наших, за что вот мол их казнить, что не говорят про партизан. Жители не шли. Гонют! Не шли. Чего глядеть это, муку такую. За что их будут казнить? Тода жителей этых наказывають. Милая! У сарай закутали этых жителей, которые не говорят же про партизан, не уясняют.

    Жить же всем хотца, за что ж? Они ж тоже мучаются, партизаны. Легко им было жить? Они за Родину тоже боролись. На фронте там борются наши, и они ж боролися тут, вторая война, в лесах жили. Они холодные и голодные, бороды вот такие. У моего мужика во какая борода была! Они как пни ходили, когда привезут что: у жителей кормилися. А что ж, они ж голодные. Боятся ж. Тут немец атаковал их. Вот тут-то они и погибли, когда месили всё немца. Там что шло, кровопролитие! Там речки (крови) попротекли. Вот тут-то много погибло партизан. А немца все ж-таки отогнали. Отогнали.

     Ой, как они шли партизаны! Как они рады были! Когда немцев отогнали. Шли, худенькие. К нам заходили, в земляночку. И перночевали, и голодные, холодные. Картошек им сварили, их накормили. По хатам вот. Шли шелонами партизаны. А что одежонка у них – кухваечки рваные. Что у них было?

     Немцы хорошего ничёго нам, одно горе. Немец – он зверь. У нас пчёлы были. Милая! Взяли огни разложили, пчел этих… Думали – мёд. А он же повытек на землю. Они думали, так вот, пчелы помрут, а они мёд будут жрать. А он же, мед от горячего расходится. Соты эти были, прямо гранки во такие. И мед на плаву, на зимовку оставлено. Свекор пчел водил. И что ж, ничего ж, мы ж не вышли из хаты. Свекор не вышел. А что делать? Не выйдешь, запорют одноразу ж. Свекра чтой-то вышла, жалко ж это. Вышла… «Матка, гуд, гуд!» Как эта спугалася – и уходить скорейша. Пораспалили… Финны, рыжие эты были, вредные, и все погромили. Скот забирали.

     И так, дочь, с самолетов, как тольки… В земляночке хочет народ выйтить, как только налетят – смятение! Немеричи погромили! Какие осталися ежели домики, где самолет не попал, все равно они подожгут. Все равно – камень на камню… Во верите! Они думали, Немеричи – вторая Москва. Громили, да! «Немерич, Немерич…» Там же партизаны. И партизаны из Немеричей, из жителей бралися, тоже партизанили, воевали. Вот они всё разгромили, камень на камне не осталося. А легко это – людям обжиться? По землянками, по этим отстались голы как соколы. Нет ничего! А людей побило! Глядь где – грюк, грюк! Разгромили все, жителей. Ежели в печку попало, где житель в хате – всё! Эта ж бомба, где попадет, все ж разграмливает. Жители вищят: ай, погромило!

     Что было! Это я говорю, еще какая-то мое сердце. Дочь, ужас! Я говорю, ежели только война обратно будет, лучше живому сразу в землю лечь. Выкопать ямку и задушивайся сам. Такой страсти чтоб не видеть, как они над нами издевались.

      …Сестру мою расстреляли в Бутоши немцы. А что муж был в партизанском отряде. Тода что ж, детки осталися. Поразобрали. Сестры его взяли двух, и мы взяли двух. Отец девочку взял и я – девочку. Тая мальчиков побрали, четверых взяли. Я свою не отдала в приют, воспитала. А мачеха, – с той беда: мне чужой ребенок не нада, сдавай ее в приют. Я хотела было взять, мне не дали. Говорят: «У тебя своих двое, третья эта, четвертый куда, не по силу, у тебя, говорят, бедность, пускай в детском доме». В этот детский дом, в приют отдали. Там, говорят, будет ребенком. Вот эту девочку отдали. И мальчика те отдали. А другого мальчика… Шел из школы, немецкую эту гулюшку нашел. Сваха налила ему есть, там, у Немеричах. Он есть не стал, как она вышла картошку копать у осень, а он – скорей раскручивать. Есть не сел, а раскручивать. А это граната была немецкая, круглая. Как ахнуло, живот выхватило весь, и кишки валяются на полу и он… Девять лет мальчику. И готов! Этого мальчика, тоже меньшого, в приют отдали.

     

Владимир Емельянов

К 70-летию Великой Победы. Пост № 3.

                                        

                                      СБОРНИК

         «Война в памяти русских крестьян (устные автобиографии жителей Смоленской губернии»

                  

                                  Савельева Полина Ивановна, родилась в 1920 г. в дер. Малиновка Рославльского уезда Смоленской губернии.

        (Детство. «Кулацких детей выгнали со школы»)

        Знаете, когда мы очень голодали? В 33-ем году. Мне было тринадцать лет. Во–первых, я в лесу родилась. В деревне Малиновка. Эта деревня только обозначалась: вот расчистили площадку в лесу, там лес кругом, и в этом лесу пилили лес на дом. И вот поехали – мама с животом, с папою, и там я родилась. Меня завернули в тряпки, сжевали хлеба, в рот соску сунули из хлеба – и положили в телегу. И мама сама тут же стала пилить. Родила – и стала пилить. Не домой привезли: папа приехал, маму привез и меня, – до самого вечера они пилили лес на дом. Дом этот – вот эта вот хата наша, это моя ровесница. Вот тада меня вечером привезли. Вот как я родилась – в лесу, в тряпках, с соской из хлеба во рту, тоже был такой не сытый год.

    Ну, там как-то я уже росла, не знаю, не помню. Училась в школе, четыре класса кончила, поступила в пятый класс. Как-то школы не было сразу, я пошла в девять лет, наверное, так. Я жила в Курганье у бабушки и дедушки. Было детей у них там много. Была бабушка, дедушка, мать с отцом и трое детей. Я ходила пешком в Коски, в школу, шесть километров.

  Ну, вот настал такой день – раскулачивание. Нас раскулачили в пух и прах. Моего отца. Да. А почему? Вот дом построили... Это мало. Маленькая такая хатка. Потом тут же поставили, в 25 году было, такой большой дом, пятистенка, красивый, окна большие, окон много. Ну, красавец дом! Купили молотилку, купили веялку, гумно поставили, сарай на сено поставили. Двор обнесли. И все своими силами, никого не нанимали. Единственно был у нас мальчик, подпасок, пас в обед лошадей. Вот это вся его работа.

     Ну, вот кого раскулачивать? Ну, давай Политенкова, наша была фамилия. Подсунули нас. У нас была сила сильная: брат уже женился, с невесткой, сестра подошла. Мама сильная и папа сильный. Вот они, значит, работали и все это делали. И папа все говорил: «Ну ладно, мои детки, скоро я вас одену, теперь все уже мы сделали, теперь начну вас, как картинок одену». Ну, трудились, работали – и все было. Ну, вот и раскулачили. И настал такой день. Кулацкие дети приходют в класс, а им говорят: – «Освободите помещение, вам здесь не место».

    И кулацких детей выгнали со школы. И вот я пошла, пришла к бабушке и дедушке. А мы там как ели? Голод сильный-сильный был. Мама испечет какой каравай, там с трав со всяких, мне за плечи в рюкзак – и я пошла на неделю в Курганье. И вот пришла, каравай этот принесла. Больше ничего-ничего нет. И там Васькины мама и бабушка была – это моя тетя родная. Она картошек наварит, очистит, натолкет в ступе, потом в печке на поду выметет, и на лопате каравай этот, лепешка, его называли ляптерь. И вот этот каравай испечет, там их несколько напечет. Ой, как хочется, хоть бы капелечку! Вот нам сломают, когда садимся за стол, а семья-то большая: четверо взрослых, трое детей и я. Это скоко? Восемь человек. И вот всем по кусочку этого каравая. Похлебаем чего-то там, чего наварют, щавель или что, картошку какую. Вот так жили. В общем, голодали.

    Ну, пришла, расплакалася, собрала свое все. Выгнали! А папа мой уже лежал больной. Папа у меня был грамотный, умный человек. Он первый, первый в колхоз подал заявление, Он понял, что тут коллективизация, что значит все – надо подавать. Все свели – лошадей и коров лишних, всё в колхоз.

     И настал такой момент. Я шла домой по лесу. Там же лес, с Курганья и до Малиновки, вышел – и лес. Ну вот, иду домой, реву-реву, завалюсь на кочку где, плачу в голос, плачу, потом опять пошла. А папа, знаю, что он такой болезненный, от этой, от жизни. Мама получила порок сердца тоже, от несправедливости. И вдруг – папа дома. А брат мой пошел к теще, там куда-то, за двадцать километров. Мама смотрит в окно – идет милиция. Говорит: «Вань, иди прячься – милиция, за тобой идут!» Он значит, вот как в деревне сенцы, вот так с улицы дверь, и во двор дверь. Они сюда идут, а папа там дверь закрывает и во двор. И там он спрятался. У нас был большущий двор. И там стояли колхозные коровы, они были замкнуты. А у нас сарайчик, сено для коровы, корова была у нас. И он в это сено закопался, закопался. Они пришли… «А где муж?» Мама говорит: «Пошел за лекарством в город». А меня еще нет. Да. Они значит, во двор. Во двор. Ну, там сарай, замкнуты коровы колхозные. Это было зимой. И в сарайчик в этот, где сено, взяли вилы и вилами… Но, миновало: папа в самый-самый уголочек забился и сидел. В общем, миновало, ушли. Не нашли папу. Вот едут сорок лошадей! Сорок лошадей запряженных с другой деревни, с далека, Славовка такая, за нашим домом.

       Вот они подогнали, а я иду с этой деревни. Иду, такая заплаканная-заплаканная. А женщина говорит: «Что это с тобой? А вот, говорит, ваш дом пришли ломать, приехали». Я шла-шла, пришла на крылечко – и сознание потеряла. Упала. Бабушка вышла. Бабушка еще старенькая была. Ну, какая старенькая, ну лет семьдесят, ну тогда была старость. «Ой, девку убили! – она заголосила. – Ой, убили с… дети девку! Ой, убили девку!»

    Ну, короче говоря: они тут ломают, бьют и колотят. В общем, дом этот. Они даже забрали… Наш папа был краснодеревщик, он очень все столярничал красиво. Диванчики были, столики, шкафы, кровати деревянные красивые были. Все забрали, все забрали. Под пол залезли и картошку выгребают. Вот прибежали женщины уже из деревни и давай эту картошку у них отбирать, у мужиков этих. Мужики – беднота. Ну, вот они приехали и все грабили. У нас забрали даже лапти с онучами. Печку железную сняли. В деревнях все печки железные тогда отапливали, чтоб обогревали. Русская печка, она не могла обогреть зимой. В общем, оголили окончательно, всё-всё забрали.

    Дом ломают, а мама лежит, мама моя уже совсем…, лежала. Одна бабушка бегала. Невестка пятым ребенком во такая беременная ходит. Они жили в другом доме, вот что ломают, это был их дом, а мы во в этой жили. Ох! Мама говорит: «Сходи во двор, потихонечку, вроде бы там корове сено давать, и там папе скажи, что будут сено забирать, они тебя найдут». Ну, я вышла, а там же сидят эти, ломают, грузют. Сорок лошадей. Я говорю: «Пап, сено придут забирать, что ты будешь делать?» Ну ладно. Он мне не ответил. Там было в сарайчику в маленьком вот такое окошечко, в бревнышках. Он с этого сарайчика, как он тока сумел перелезть, к коровам колхозным. И он там спрятался у навоз. Закопался у навоз. Ну, вот и правильно, приехали – корову забрали, сено забрали, освободили сарай, все забрали. Ну, уехали все, лошадя эти погрузили. Осталась печка.

   Прошло несколько времени. В этот же день… Папа вышел ночью, опять в это окошечко вылез, в сарайчик, пришел домой. «Ну, говорит, что мне теперь делать? Теперь я пойду к дочке». Ни кусочка хлеба, ничего нет. Ну, вот что он? Палочку взял, сумочку и пошел. А ему-то было всего…, с 1886-го? Я точно год не помню. Я считаю по брату. Ну, пусть брату было двадцать лет, когда он женился. Когда раскулачивали, у него было пятеро детей, это уже в 37-ом было? Папу у 33-ем, а потом брата еще в 37-ом забрали. Это врагов народа. Это в 33-ем кулаков, а то враги народа были. И брата забирали: кулацкий сын, враг народа. Вот.

   Ну, папа взял и пошел у Канаховку, к сестре, к дочке своей. Там свояк его взял, дал ему, что там у них было, привез в город, где водокачка, там у него сестра двоюродная. Там и поселили, там он и скрывался. Скрывался, ходил к врачам, ходил там лечился. Потом врачи ему сказали: «Знаете что, дедушка, уже он как бы дедушкой стал, езжайте домой, никого не бойтесь, вас никто не возьмет, вы больны, живите скоко поживется».

   А у него уже получился рак. Рак желудка. Ну, вот потом мама привезла, попросила лошадь, привезла его домой. Ну, мой папа пожил до десятого ноября и умер. Этого же года, 33-го. Ну вот, так я и в школу больше не пошла, так и всё кончилося. Ну, такая жизнь. Голод ужасный! Что ели? Собирали ростки такие, толкачики, ёлочки. Эту траву собирали, она не горькая. Сушили, пекли лепешки. Стручки из-под земли лезут, такие вкусные стручки. Очистишь и ешь его. А когда он вырастает уже, то он получается такой лохматенький. Ну, в общем, лист липовый, клевер беленький – всё собирали. Я говорю: «Мам, посмотри-ка, черви ползают». – «О, моя детка, черви – это не беда, ничего, все пойдет».

     Ну, в общем, еле-еле… Ничего. У нас ни земли ничего не дали, только выйти на улицу. Землю всю отобрали. Мама пробовала даже ходить… Ночью пойдет, колосиков нарвет, на колхозном уже поле. Насушит ночью, натолкет – лепешку спечет. Это вот какой был? 33-ий год, трудный. Мы б не выжили. Ну, потом значит… К нам приехали с Михайловки люди, лес вывозили. И вот они у нас квартировали. Приехало двадцать пять человек. Хата большая. Пусть. Привезли печку железную, привезли дров. Мы бы, наверное, смерзли и с голоду умерли. Вот. И они когда садятся, тоже и у них было голодно, вот, один кусочек хлебушка отрежет, другой кусочек отрежет – мы уже позавтракали… Так же и ужинать. Вечером приезжают, мама супу наварила им котел, они картошек привезли. Ну, в общем, мы пережили зиму.

    Один умный человек говорит: «Бабушка, расскажи нам свою жизнь». Она рассказала. «За что вас раскулачили?» Ну, вот она рассказала все. И он раз – и в Москву заявление. Такой умный человек, отправил письмо. Через месяц к нам приезжает, ну, я не знаю, из Москвы женщина наверно. Бог ее знает, откуда. «Расскажите, как получилось?» Мама все рассказала. И нас восстановили. Восстановили! А что восстановили? Все забрали, ничего у нас нет. Отдали нам корову. Корова была испорчена. Ее надо было сдаивать, она очень была молочная, хорошая. А они ее не сдаивали перед отелом. Молока она давала мало, ну, однако корову нам вернули. За дом четыреста рублей дали. Тогда брат купил в деревне домик и построил. Ну, вот так вот и начиналась жизнь. Потом и пошло и пошло….
(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)