wladimire (wladimire) wrote,
wladimire
wladimire

Category:

Автографы. "Я вам пригожусь". Поскребышев О.А.

Удмуртия - это значительная часть моей жизни.
Я прожил там ровно тридцать лет.
И во многом в этом "повинен" поэт Олег Алексеевич Поскребышев, о чем я уже писал в книге воспоминаний о нем "Солнечная душа", на которой рукой его супруги Марии Михайловны начертано следующее:



Вот обложка этой книги.



Вместе с ним мы объехали не только все города и веси Удмуртии. Бывали и в других республиках, которые тогда еще и не думали об отделении от СССР.
Вот, например, снимок, сделанный в ту пору, когда жители Украины и Харькова еще были русскими и не считали себя "древними украми".


А вот дорогая для меня надпись на книге "Я вам пригожусь":




Олег Алексеевич не застал нас дома (в этот день проходила сложная операция на сетчатке левого глаза моего сына Дмитрия) и оставил книгу у наших соседей.

В тяжелые минуты я перечитываю эту надпись и мне становится немного легче.

Основная часть книги "Солнечная душа" заканчивается стихотворением, которое Поскребышев написал значительно раньше и, как мне кажется, ни разу не изменил своим словам.

Приведу небольшой отрывок из своего очерка:
"...Меня призвали в армию с Северного Кавказа. Служил в Удмуртии, в Ижевске. Привезли нас в военный городок, который еще только строился в микрорайоне с поэтическим названием «Малиновая гора». Поселили новобранцев в палаточном лагере на все лето. Днем мы занимались отделочными работами в своих будущих казармах, а по вечерам собирались возле палатки сержанта Петрова, который служил при штабе и совмещал множество должностей – от водителя командира части до почтальона, курьера, радиста и библиотекаря. Так получилось, что с творчеством поэта Олега Поскребышева меня впервые познакомил именно этот сержант.
Петров был длинный, тощий, близорукий и очень серьезный молодой человек. Он не любил шума и суеты. Выйдя из штаба с пачкой писем в руках, он не раздавал их до тех пор, пока не устанавливалась полнейшая тишина, затем клал письма на тумбочку, стоящую у входа, брал верхний конверт, снимал очки, подносил конверт почти к самому носу и зачитывал фамилию адресата. По установленному сержантом Петровым порядку, тот, чья фамилия названа, должен был вытянуться по стойке «смирно» и громко ответить: «Я!» Петров командовал: «Рядовой Кирикашвили (Соколов, Вельгуш и т.д.), ко мне!» Надев очки и придирчиво осмотрев подошедшего, он приказывал застегнуть пуговицу на воротнике, подтянуть ремень, заправить гимнастерку. Если обувь была грязной, отправлял солдата к бочонку с ваксой, чтобы тот почистил сапоги, и только после всей этой процедуры торжественно, как награду, вручал письмо получателю. Закончив раздачу почты, сержант Петров выносил из палатки старенький черно-белый телевизор «Рекорд», ставил его на тумбочку, и мы смотрели все подряд до отбоя.
Однажды шла какая-то литературная передача с участием поэтов. Звучали скучные строки, дежурные вопросы и ответы. Я уже хотел было переместиться на волейбольную площадку, но внезапно меня заинтересовало выступление очередного автора – его своеобразный говор, интонация, манера держаться (вернее, отсутствие этой самой пресловутой «манеры»). В те строгие времена «Прямого эфира» было удивительно видеть на экране абсолютно естественного человека, ведущего себя свободно, раскованно. Казалось, он не выступает по телевидению, а просто беседует с нами. Понравились мне и его стихи – яркие, звучные, не заумные, не вычурные, прозрачные как лесной родничок, доходчивые и в то же время не примитивные, но пронизанные житейской мудрой простотой. Впрочем, нередко эта простота гармонично соседствовала с многозначной народной хитрецой и иронией. Под впечатлением от услышанного я написал стихотворение, посвященное автору затронувших меня строк Олегу Поскребышеву. Помнится, через несколько дней я отослал в местную молодежную газету подборку своих стихотворений и стал ждать ответ, но шли дни за днями, а никаких известий из редакции не было и я решил, что мои вирши не произвели на сотрудников газеты никакого впечатления. Но вдруг из штаба прибежал посыльный и сказал, что меня вызывает сержант Петров. Я обрадовался, потому что обычно это происходило тогда, когда кому-то из военнослужащих присылали посылку из дома. Посылка вскрывалась в узком кругу: в присутствии получателя, почтальона, дежурного по штабу и прапорщика из отдела кадров, которого все называли «секретчиком». Получатель должен был распечатать все упакованные продукты, вещи, открыть банки, пачки сигарет на предмет проверки недозволенных вложений. Часть посылки изымалась в фонд проверяющих. Тем не менее основной груз вручался адресату и в его ближайшем окружении в этот вечер был маленький праздник.
Войдя в палатку, я удивился, застав там одного лишь сержанта Петрова. Надежды на посылку испарились и я подумал было, что все дело в моих письмах к родным и знакомым: вдруг случайно выдал какую-нибудь важную военную тайну. Я еще больше разволновался, когда сержант Петров спросил строгим тоном:
– Рядовой Емельянов, вы посылали какие-либо материалы в газету «Комсомолец Удмуртии?»
Делать было нечего и я во всем сознался.
– Так, так, так! – произнес сержант Петров. – Значит, все правильно. Значит, это про вас написано…
Он протянул мне газету и ткнул пальцем в объемную статью, напечатанную на самом верху полосы. Через всю полосу шел заголовок с удивительно знакомыми словами: «И душа запросилась в поэзию…» В подзаголовке пояснялось, что я вижу перед собой обзор поэтической почты, пришедшей в редакцию в последнее время. Я начал было читать статью, но сержант Петров навис надо мной, как колодезный журавель, и нетерпеливо ткнул тонким сухим пальцем куда-то в середину последней колонки:
– Вот здесь, здесь читай!
Торопливо пробежав глазами по тексту, я наткнулся на абзац в котором говорилось примерно следующее: нет сомнения, что плодотворнее всех представленных в нашей почте авторов работает В. Емельянов. Кажется, еще усилие – и его стихи получат право на внимание читателей…
– Да ты не туда смотришь, – теребил мое плечо сержант Петров. – Ты сюда глянь… Видишь, кто написал статью? Это же знаменитый наш поэт – Олег Алексеевич Поскребышев!
Помнится, удивленный таким преображением обычно немногословного сержанта Петрова, я пробормотал:
– Наш? Почему наш?
Он снисходительно посмотрел на меня сквозь толстые стекла очков, потом махнул рукой:
– Ах, да… Ты же не наш. Ты приезжий. А вот я – из Удмуртии, из Кеза призван. Помню, Поскребышев у нас на выпускном выступал, в школе. И мне, как лучшему ученику свою книжку подарил. С автографом! Погоди-ка, я сейчас! – Он бросился к тумбочке, достал оттуда аккуратно обернутую в белую тряпицу брошюру, развернул ее: – Вот, смотри!.
Книжка называлась «Росинка». С фотографии на меня смотрел поэт, который выступал по телевизору. И тут только до меня дошло: это ведь тот самый Поскребышев! И живет он совсем рядом, в Ижевске, а не в Москве, как я поначалу подумал, когда смотрел передачу. И передача была не московская, а местная. И я понял: что в заглавие статьи вынесена строчка из моего стихотворения, посвященного Поскребышеву. Стихотворение было слабое, длинное, в голове осталась лишь концовка его:

…В тех стихах я знакомых своих узнаю.
И подобно острейшему лезвию
Эти строки затронули душу мою...
И душа запросилась в поэзию.


Сержант Петров любезно дал мне почитать книгу Поскребышева, признался, что и сам пытается сочинять, познакомил с редактором газеты «Голос строителя» Дроздовым, с собственным корреспондентом газеты «Красный боец», где сам был военкором. С этими изданиями у меня установилось долгое сотрудничество, как и с «Комсомольцем Удмуртии», в котором, благодаря отзыву Олега Алексеевича я стал довольно часто публиковаться, а после службы был приглашен туда на работу, что и послужило главным поводом к тому, чтобы связать дальнейшую жизнь с Удмуртией. Мы сдружились с сержантом Петровым. Он много рассказывал мне об Удмуртии, о ее древней культуре, об удивительных народных обычаях. Осенью он демобелизовался. Спустя несколько недель он появился в расположении части, привез мне в подарок банку маринованных опят и книжку Поскребышева «Как черный хлеб».
Благодаря частым публикациям, в части обо мне сложилось мнение как об опытном военкоре. И когда в 1973 году понадобилось послать представителя на презентацию книги Девятьярова, выбор пал на меня. Принарядили в новую форму и отправили на литературный вечер в клуб имени Дзержинского. Участников презентации усадили на сцене. В первом ряду сидел автор и герои его книги. Во втором рядом со мной оказался Олег Алексеевич. Когда я, вручив Девятьярову подарок от имени военнослужащих срочной службы и прочитав несколько своих стихотворений о войне, вернулся на свое место, Поскребышев спросил – не тот ли я молодой поэт, о котором он написал в «Комсомольце Удмуртии». Получив утвердительный ответ, он похвалил стихи, с которыми я выступил и сделал замечание по поводу сатирической эпиграммы, в которой была такая строчка: «Свинья всегда найдет болото…» Он сказал, что так писать нельзя. Мол, в народе не зря говорят: «Свинья всегда найдет грязь». А в болото она не полезет, она не дура. Я с ним не согласился, вспомнив знаменитое: «Ох, и трудная это работа – из болота тащить бегемота», – но молча кивнул, чтобы не обижать маститого собеседника. Впоследствии я часто слышал, как он поправляет других людей, говорящих, по его мнению, неправильно. «Нет застрехи, есть стреха,,, Нет стригунка, есть стригун…» Однажды мы с женой зашли в ЦУМ и встретили там Поскребышева. Он полюбопытствовал, что мы купили. Жена сказала: «Зонтик». Олег Алексеевич тут же ее поправил: «Нет такого слова. Есть слово зонт». В другой раз, рассказывая ему о своих племянниках, я стал перечислять их: «Васька, Ритка, Мишка, Машка, Анька, Нинка, Вовка, Светка…» Олег Алексеевич упрекнул меня: «Не говори так... «Ка» – суффикс уничижительный…» Меня, тоже бывшего учителя, поначалу несколько коробил его менторский тон, позиция этакого высокообразованного мудреца и всезнайки, хотя в ту пору он едва перевалил сорокалетний рубеж. Но со временем я осознал, что во многом он был прав и такая жесткая реакция на нарушение канонов, в коих он был убежден, шла не от стремления показать свою грамотность или принизить собеседника. Это было его внутренним, почти врожденным стержнем, заставляющим открыто вступать в спор со всеми, кто по умыслу, незнанию, либо по халатности коверкал, уродовал или попросту неверно использовал родной язык. Спустя многие годы я сожалею, что многие из нас не сопротивлялись, подобно Олегу Алексеевичу, тенденциям, приведшим сегодня к страшному и непреодолимому засорению нашей речи всяческим не только иноземным, но и своим собственным мусором, словами-паразитами, которые можно перечислять бесконечно: «Ес!», «О-Кей!», «Хо-Кей!», «Блин», «Мент», «Колбаситься», «Короче», «В натуре», «Хата», «Травка», «Поставить пистон», «Секси», «Чекалдыкнуть», «Училка», «Братан», «Пестня», «Хана», «Корефан», «Кича», «Тачка», «Телка», «Мачо»… Недавно был свидетелем следующей картины: глава районной управы одного из муниципалитетов города Москвы прибыл в парк на концерт детских танцевальных коллективов и спрашивает свою спутницу (потом выяснилось, что она заведует департаментом культуры): «Что-то нас никто не спешит встретить. Кто здесь командует всей этой шушерой?» А заведующая культурой, почесывая голый пупок, томно зевнув, ответствует: «Вон тот чувак, в клетчатом прикиде…»
Выступление Поскребышева на презентации было блестящим. До этого я ни разу не видел, чтобы поэту аплодировали стоя. Казалось, это презентация не Девятьярова, а самого Поскребышева. Он не просто читал стихи. Он беседовал с залом, тонко чувствуя настроение аудитории, не давая никому ни на минуту отвлечься от того, что он говорил. После презентации Девятьяров подарил мне и Олегу Алексеевичу свою книгу. Причем он долго восхищался поэта. Этот мужественнейший человек, легендарный герой войны собирался написать еще одну книгу и просил совета, как это лучше сделать, у человека, который был едва ли не вдвое младше его. Я это говорю к тому, что обаяние и сила убеждения Поскребышева уже тогда были на непревзойденной высоте.
На книге Девятьярова расписались многие участники того вечера. Я попросил поставить автограф и Олега Алексеевича. Он расписался и сказал: «Жаль у меня нет сейчас с собой своей лишней книжки. Ну, ничего, подарю в следующий раз…» Я засомневался: будет ли этот следующий раз. Но ждать пришлось недолго. Через некоторое время в нашем военном городке у гарнизонного клуба появилось объявление: «В воскресенье в 14.00 состоится встреча с писателями Удмуртии». В этой встрече участвовали прозаики Семен Самсонов, Павел Куляшов, поэты Гай Сабитов и Олег Поскребышев. Вел встречу Гай Сабитов. После выступления каждого писателя он произносил одну и ту же фразу: «Есть ли вопросы к автору?»
Я сидел в первом ряду и спросил:
– Можно ли будет взять автографы?
Увидев меня, Олег Алексеевич наклонился к Сабитову и что-то ему сказал. Тот кивнул головой. Поскребышев вышел к микрофону и пригласил меня на сцену. Пока я шел к нему, Олег Алексеевич сообщил, что мы вместе выступали на презентации книги Девятьярова и прямо-таки заставил меня прочитать стихотворение «Блокадный хлеб». Потом достал из портфеля свою книгу «Песня колосьев», подписал и вручил мне. Не буду скрывать, после этого случая я стал самым знаменитым поэтом нашего военного городка.
Помнится, командир нашей части полковник Мартынов, поблагодарив гостей за прекрасную встречу, сказал, что завидует рядовому Емельянову. Он сам любит стихи Поскребышева и мечтает когда-нибудь получить их в подарок. Лишнего экземпляра у Поскребышева не оказалось. Вот тут и пригодился мне подарок сержанта Петрова. Я торжественно извлек книжку из кармана, попросил слова и рассказал о том, как она ко мне попала. Мартынов об этом не забыл. На следующий день вызвал к себе в кабинет, расспросил о том, как служится и предложил занять должность исполняющего обязанности начальника части по физподготовке и спорту. Так поэзия Поскребышева помогла мне продвинуться по службе и намного облегчила мою солдатскую жизнь. Я больше не копал траншеи, не перемешивал бетон, не таскал тяжелые носилки с кирпичем… А главное, у меня появилось время для творчества. За годы службы я написал две повести, несколько десятков рассказов, две сотни стихотворений. К сожалению, за три месяца до «дембеля» попал в госпиталь с воспалением легких, а когда вернулся в казарму, там было пусто. Нашу часть перевели в Саратов. Все вещи из моей тумбочки, в том числе портфель с рукописями, исчезли. Скорее всего, они были выброшены при уборке помещения. Кое-что мной было восстановлено по памяти: повесть «Топтыжка», некоторые рассказы и стихи. Остальное пропало. Но, может быть, это и к лучшему. Слабое и несущественное забылось и не мешало мне в дальнейшей работе..."


(Вл. Емельянов. "И душа запросилась в поэзию". Очерк. Из книги "Солнечная душа", Ижевск, 2009)
Tags: Емельянов, Ижевск, Поскребышев, Удмуртия, Украина, Харьков, автографы, книги, пусть, солнечная душа, стихи, что кончусь, я вам пригожусь, я не страшусь
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments