wladimire (wladimire) wrote,
wladimire
wladimire

Categories:

Из книг ГРЦРФ. ЧЕЛОВЕК СМЕЮЩИЙСЯ. Бахтин и ренессанс.

М.Т. Рюмина.
«Ренессансная философия» М.М. Бахтина

Идеализация и абсолютизация карнавального смеха Бахтина, как думается, имеет основание в его собственном мировоззрении. В.П. Крутоус в своей недавней статье об особенностях понимания развития в философско-эстетической концепции Бахтина, по прочтении которой проясняются многие сложные аспекты философии Бахтина, аргументировано показывает, что персонализм составляет определяющую характеристику его мировоззрения. В чем же заключаются его особенности? «Один из главных исходных мотивов творчества Бахтина – кризис культуры начала ХХ в., ее отчуждение от жизни. Культурный продукт является живым, трепетным, согласно Бахтину, лишь в момент его создания; в дальнейшем он объективируется, приобретает общезначимый характер и как бы замыкается в самоценной сфере, изолированной от жизни… Культуру, по Бахтину, нужно возвратить к ее жизненной основе, каковую составляет жизнь уникальной, единственной и деятельно-ответственной личности. Коренной замысел Бахтина – произвести персоналистический переворот в воззрениях на мир, человека, культуру (и искусство в том числе)[15]. Философско-эстетическую позицию Бахтина иногда характеризуют как  «персоналистический дуализм», где бахтинский «диалогизм» предстает как возможность «снятия» односторонней активности изолированного Я[16].

Но все равно персонализм остается исходной позицией, на которой выстраивается мировоззрение мыслителя. В. Крутоус пишет: «Все до сих пор известные сферы философского и культурологического знания должны изменить свой вид и свою суть. Онтологии предстоит приобрести динамический характер: главным агентом и устоем бытия следует признать самоутверждающуюся личность, творящую новое; единицей бытия становится не факт существования, а “событие свершения”. В основе аксиологии (учения о ценностях, о долженствовании) отныне лежит волевое усилие той же личности – “эмоционально-волевой тон”. Ключевую роль в проекте персоналистической революции Бахтина играет понятие поступок. Именно в нем происходит разрешение (снятие) противоречий между объективным и субъективным, индивидуальным и общезначимым. Так новая онтология сливается с новой аксиологией, “этика ответственности” суверенной личности становится учением о бытии, а мир культуры возвращается к своей подлинной жизнетворной основе (в лице активно поступающей личности)».

Такого рода реконструированная Крутоусом «философская реформация» на основе персонализма во многом проясняет и абсолютизацию позитивности и свободы карнавального смеха у Бахтина. Ведь если все определяется личностной позицией, взглядом, поступком, то традиция, ценности и формы жизни социума обесцениваются и приобретают свое значение только в контексте непрерывного становления, вектор которого определяется самоутверждением личности, а не результатами этого становления – устойчивыми формами культуры. Процесс становления по своему значению абсолютен, результаты относительны. Крутоус справедливо называет релятивистским понимание процесса развития у Бахтина: «Понимание процесса развития Бахтиным (в философском, культурологическом и литературоведческом планах) глубоко специфично. Есть все основания считать это понимание релятивистским. Каждое данное состояние культуры (общества, художественного сознания…), со всей его определенностью, для Бахтина прежде всего – нечто преходящее, бренное… Для Бахтина устойчивость есть едва “терпимый”, а по сути – чисто негативный момент процесса. Из этого воззрения и возникает принципиальная для Бахтина культурологическая оппозиция “серьезное – смешное”. Все ставшее, определившееся, определенное в бытии и сознании для него – воплощение застывшей односторонности, догматизма, официальной серьезности и сопутствующего ей страха. Освободителем от всего этого выступает смеховая, карнавальная стихия, проникнутая пафосом веселой релятивности всего сущего и non finito мирового процесса».

Такое состояние сознания сродни ренессансному типу человека, который,  правда, проходит разные стадии своего развития: от героики (например, «Давида» Микеланджело) до модифицированных форм, характеризуемых снижением героизма и возвышенного идеала ренессансной личности, проанализированных А.Ф. Лосевым[17]. В этом ряду Рабле, по мнению Лосева, занимает малопривлекательную позицию вырождения ренессансного идеала человека. Однако, для Бахтина Рабле заключает в себе всю полноту Ренессанса, его высоких устремлений. «Наиболее “полномочным”, свободным и продуктивным агентом исторического процесса Бахтин считал ренессансную личность, предощущенную и воспетую Рабле». «…Фактически ренессансный человек раблезианского типа выдвигается им на роль высокого, непреходящего образца, идеала»[18].

Сам Бахтин высказывается об этом совершенно определенно. Воспользуемся цитатами из его работ, которые приводит В. Крутоус. Они исчерпывающе характеризуют предмет. «Раблезианский большой человек – высшая степень человека. Такое величие никого не может унижать, ибо каждый видит в нем лишь возвеличение своей собственной природы… Этим раблезианский большой человек принципиально отличается от всякого героизма, противопоставляющего себя массе других людей как нечто исключительное по своей крови, по своей природе, по своим требованиям и оценкам жизни и мира… Но он также принципиально отличается и от возвеличения “маленького человека” путем компенсации его реальной ограниченности и слабости моральной высотой и чистотой… Раблезианский большой человек… велик не в своих отличиях от других людей, а в своей человечности…»[19]. Такая «человечность» оказывается вне времени и пространства, оказывается всечеловеческим идеалом определенного свойства.

Ф. Ницше также усматривал в лишенном моральности ренессансном человеке ту полноту жизни и тот идеал, который не только в прошлом, но и в будущем. Но если Ницше признает за сверхчеловеком положение творца ценностей, того «героя», который занимает выдающееся место среди людей и определяет историческое движение общества (т.е. возвышается над массой, является «антиподом» людей массы), то Бахтин видит в «раблезианском большом человеке» воплощение демократического идеала, фактически – человека массы, но воплотившего все его чаяния и потенции в предельном масштабе.  Бахтин пишет: «Раблезианский большой человек глубоко демократичен. Он… сделан из того же общечеловеческого материала, что и все прочие люди… В нем нет ничего непонятного и чуждого общечеловеческой природе, массе». Наверно, это действительно так: ценности «материально-телесного низа» – это то, что является общим для всех людей как аморфной массы, когда же масса дифференцируется, превращаясь в общество или в народ, то скрепляющим началом их «надындивидуального единства» служит «духовная реальность» (Э. Дюркгейм).

Тут создается парадоксальная ситуация. Как сочетается персонализм Бахтина, где с личностью связываются предельные основания космоса и социума, и «раблезианский большой человек», как типичный представитель массы и выразитель ее чаяний? Как персонализм сочетается с демократизмом? Поднять массу до выдающейся личности нельзя, масса не может быть творцом ценностей, это все-таки не народ. Масса как носитель «общечеловеческой природы» вневременна и внепространственна, можно даже сказать – наднациональна или вненациональна.

В современном глобализме мы имеем такую массу как реальность и как идеал будущего. Эта «общечеловеческая масса» является основой для современного общества потребления. Название «говорящее», в том смысле, что это общество скрепляет страсть к потреблению, но страсть эта – облечена в миф и поэтому стала главной ценностью. Причем, потребление это отнюдь не духовного порядка, а телесное целиком и полностью. Поэтому, действительно, «материально-телесный низ» в обществе потребления торжествует. При этом – это «общество индивидов», по определению известного социолога Н. Элиаса[20], одиночек, которые центрированы на себя, самозамкнуты как «монады». Ведь наслаждение, как высший императив «человека потребляющего», является глубоко интимным процессом. «Нарциссизм в футляре», – так определил это состояние постмодернистского человека Ж. Липовецки[21]. Кстати, и смех тут становится всеобщим мироощущением. Юмор, пишет Ж. Липовецки, «прослеживается повсюду: в моде, в журналистике, в текстах и мелодиях песен, в пивных, в комиксах на страницах газет. Комическое, отнюдь не выражая праздничное настроение народа или состояние его ума, стало всеобщим социальным императивом, создавая атмосферу спокойствия, которая окружает человека в его обыденной жизни». И далее: «Отныне юмор – это то, что обольщает и сближает людей… Все говорят друг другу “ты”, никто больше не относится к самому себе всерьез, все теперь “сплошная умора”». «Необходим комический эффект со скидкой на уровень аудитории, отрицающий всякое неравенство. Обезличивание, десубстанциализация, персонализация – все эти процессы мы обнаруживаем в новых источниках обольщения в СМИ: время забавных, героических или мелодраматических персонажей отошло в прошлое; на повестке дня открытый, непринужденный и скоморошеский стиль»[22]. Чем не «карнавализация» сознания, о которой писал Бахтин как о явлении, которое предшествует большим катастрофам. Поэтому мы можем сказать, что исторически «раблезианский большой человек» – это есть не только ренессансное прошлое человечества, но и его настоящее. Но вот каково будущее? Очень неутешительное: если вспомнить историю, то Ренессанс сменила Реформация, а Реформация – это очень «серьезно», много религии, фанатизма и крови.

Надо сказать, что «ренессансный персонализм» Бахтина во многом перекликается с персонализмом его современника, известного русского мыслителя ХХ в. – Н.А. Бердяева, у которого творчество и свобода также являются исходными императивами утверждающей себя в мире личности. Вспомним, что свобода для Бердяева является фундаментальной интенцией хаоса, «бездны», небытия. Свобода выше бытия и противостоит ему, так как она укорена в небытии, в Ungrund. Но личность, согласно Бердяеву, это и есть свобода, а поэтому и она вне бытия и противостоит бытию. Она есть «принципиально невсеобщее, единичное и единственное»[23]. Отношение же миру и бытию есть для него отношение отрицания. «“Мир” есть зло, он безбожен и не Богом сотворен. Из “мира” нужно уйти, преодолеть его до конца, “мир” должен сгореть, он аримановой природы. Свобода от “мира” – пафос моей книги», пишет Бердяев в предисловии к своей работе «Смысл творчества»[24]. Там же: «“Мир” для моего сознания призрачен, неподлинен» [с. 259].

Неприятие «мира» рождает перманентный бунт против «мира», Бога, бытия.  Примат свободы над бытием в конце концов означает примат человека не только над миром, но и над Богом. Неудивительно, что при этом бунт, отрицание, революция – последнее слово персонализма Бердяева: это итог той позиции «мистического гностицизма», которая всегда была характерна для философа и сохранялась как основная тема его учения при изменении отдельных акцентов»[25]. Корни своего учения Бердяев, кстати, усматривает в мистике эпохи Возрождения – в трудах Парацельса, Якоба Беме, Ангелуса Силезиуса. Как отмечает П. Гайденко в своем исследовании творчества Бердяева: «Вслед за Ницше Бердяев, скорее, защищает возрожденческое понимание человека как существа титанически-творческого и едва ли не равного Богу по своим творческим потенциям». Гайденко называет понимание свободы у Бердяева «люциферической свободой», которая ничем не отличается от чистого произвола, так как ни внешние ни внутренние ограничения не приемлются, даже законы добра, Бога. Она же отмечает, что не случайно В. Лосский назвал Бердяева «одержимым мракобесием свободы», так как свобода, в бердяевском толковании, есть демонизм, есть зло, которое раньше и выше добра. Как тут не вспомнить «Телемское аббатство» Рабле как образ «райской» жизни с его принципом «Делай, что хочешь!» А также известную оценку Лосевым творчества Рабле как «чрезвычайного снижения героических идеалов Ренессанса», его эстетики как «гадкой и отвратительной»[26], а смеха Рабле как «сатанинского смеха» («И реализм Рабле в этом смысле есть сатанизм». «Эстетика Рабле есть та сторона эстетики Ренессанса, которая означает ее гибель, т.е. переход в свою противоположность»).

Таким образом, онтологический нигилизм не исключается персонализмом, а вполне может с ним сочетаться. У самого Бахтина можно найти неожиданные строки: «Такова жизнь. Она преступна по своей природе…», или «…Бытие все отравлено ложью. Но бытие, раз возникнув, неискупимо, неизгладимо, неуничтожимо: раз нарушенную абсолютную чистоту и покой небытия нельзя восстановить»[27].

Как же сочетаются радость жизни «раблезианского большого человека» и нотки онтологического нигилизма в мировоззрении Бахтина? Через релятивизм бесконечного становления, где абсолютна только сама относительность, и через «карнавализацию». «…Самое ядро карнавального мироощущения – пафос смен и перемен, смерти и обновления. Карнавал – праздник всеуничтожающего и всеобновляющего времени… Карнавал торжествует саму смену, самый процесс сменяемости, а не то что именно сменяется. Карнавал, так сказать, функционален, а не субстанционален. Он ничего не абсолютизирует, а провозглашает веселую относительность всего… Абсолютного отрицания, как и абсолютного утверждения карнавал не знает…»[28]. Все обречено на свою смену-перемену, и ничто не достойно сожаления, достойно только смеха, в жизни нет места трагедии, только комедия. Трагическое возникает при остром переживании безвозвратной утери близкого и родного. Принципы же «гротескного реализма» – «все связано со всем», «жизнь рождает смерть и смерть рождает жизнь», «вечное возвращение», «колесо бытия» – исключают трагическое переживание или делают его неподлинным. Трагическое хоть на мгновение что-то делает абсолютным, вечным, продлевает его бытие в сознании сострадающих. Трагическое все-таки выражает тоску человека по вечному, по бессмертному в его индивидуальном личностном измерении[29]. Созерцание жизни человека как трагедии предполагает сопереживание ему, соучастие в его судьбе. Подход к жизни человека как к комедии предполагает дистанцирование от перипетий его судьбы, предполагает позицию Бога, ведь боги Гомера постоянно смеялись над людьми. Почему же христианский Бог никогда не смеялся? В ответе на этот вопрос сталкиваются мировоззрения – язычество и христианство.

Tags: смех грех эпос фольклор философия Хренов
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments