wladimire (wladimire) wrote,
wladimire
wladimire

Categories:

Из книг ГРЦРФ. ЧЕЛОВЕК СМЕЮЩИЙСЯ.

Н.А. Хренов, А.С. Каргин

СМЕХ И ТРАДИЦИОННАЯ КУЛЬТУРА.
Предисловие. Дается в сокращении, как и последующие статьи сборника "Человек смеющийся".

Смех, как явление социальной и личной жизни, безусловно, относится к числу многогранных и, в известном смысле, загадочных явлений, привлекающих внимание исследователей вот уже на протяжении последних полутора веков новой истории. Что такое смех, над чем и над кем может смеяться человек, что достигается смехом, чему он служит, в чем его причина? Эти и многие другие не менее емкие вопросы можно сформулировать в рамках данной проблемы. Очевидно, смех столь же многогранен, а природа его так же интенсивна, как и смеющийся человек, и условия, порождающие предпосылки для возникновения смеха. «Смех смеху – рознь», гласит известная народная пословица. И это житейское наблюдение несет в себе множество вариантов восприятия и оценки смеха, его смысла, значения, источников и в конечном счете – оценки самого человека смеющегося. Чего он достигает смехом? Почему поддерживает смех, где смех становится настоящим орудием борьбы, а где он – не более чем проявление изящной шутки или веселого настроения.

Смех, как сегодня ясно, – исторически разное явление. Как показал один из самых ярких исследователей смеха М. Бахтин, смех – «пережиток» древнего миросозерцания, которое было активно в Средние века и в эпоху Ренессанса. Такой «пережиток» исследуют Д. Лихачев, А. Панченко и Н. Понырко, называя его «смеховым миром». Работа названных авторов посвящена культуре Древней Руси. Одним из интереснейших проявлений народной смеховой культуры выступает смех в фольклоре, т.е. смех, как вторичный по отношению к реальному смыслу в жизни. С учетом сохраняющихся «лакун» в жизни смеха, а также с изменением социальных условий его бытования на рубеже ХХ–ХХI вв., нами выработана и соответствующая структура сборника. Очевидно, что традиционная культура в своих фольклорных пластах продолжает сохранять эту древнейшую стихию вплоть до сегодняшнего дня. Так, инверсионные процессы, связанные с распадом Советского Союза, стимулировали активизацию карнавально-игровой стихии, сделав актуальным исследование всего пласта этой культуры.

Естественно, что первый раздел предлагаемого издания посвящен методологическим аспектам изучения карнавально-игрового пласта в функционировании культуры. В статьях И. Кондакова и М. Рюминой обсуждаются актуальные проблемы смеховой культуры, впервые сформулированные еще М. Бахтиным. Н. Хренов в своей статье пытается обнаружить оппозицию смеховой стихии, предстающую в комплексе хилиазма, т.е. в радикальном обновлении мира, восходящем к эсхатологическому мифу и древнейшим фольклорным истокам. Он возвращает читателя не только к генезису этой оппозиции, но и прослеживает ее функционирование в эмансипировавшейся художественной культуре ХХ в., приобретшей исключительно светские или секулярные черты.

В данном издании акцент сделан на междисциплинарном исследовании смеховой культуры. Авторы представляют не только фольклористику, но и историю, культурологию, этнографию, искусствознание. Поэтому нам представляется логичным включение в методологический раздел статьи, подготовленной для нас психологом Е. Улыбиной, где автор рассматривает смеховую стихию с точки зрения психоанализа, что конструктивно, ибо З. Фрейд оставил немало своих наблюдений о связи смеха с бессознательным.

Таким образом, явление, которое мы намереваемся анализировать, в литературе отождествлено со сферой смеха или комического, реального в праздничных (т.е. ритуальных, если речь идет о традиционных культурах) или художественных (если речь идет о поздней истории) акциях. Создается ощущение, что в современных культурах механизм перевертывания отношений между верхом и низом функционирует как бы лишь в специфических формах, не имея отношения к обществу. Такова картина мира, существовавшая на протяжении столетий. Между тем, в переходные периоды это состояние не остается без изменений. Собственно, антиповедение и активизируется накануне перехода и сопровождает такой переход. Более того, в ситуации перехода антиповедение выходит за пределы какой-то специфической сферы, расширяясь до всей социальной реальности. М. Бахтин пишет о том, что в эпохи великих переломов и переоценок, смены правд, вся жизнь, в известном смысле, принимает карнавальный характер: границы официального мира суживаются, и сам он утрачивает свою строгость и уверенность; границы же площади расширяются, атмосфера ее начинает проникать повсюду. Это обстоятельство дает право утверждать, что переход – это всегда хаос. Антиповедение – проявление крайнего распада всякого порядка и, соответственно, хаоса. Поскольку речь идет об упразднении существующего порядка, то, соответственно, рушатся и иерархические смыслы культуры – социальная иерархия, ценностная, смысловая.

Нам, живущим на рубеже ХХ–ХХI вв. суть этой ситуации знакома и понятна. Правда, в данном случае мы можем констатировать, что распространение карнавально-игрового образа жизни таит некоторую опасность. По мнению А. Панарина, карнавально-игровая стихия, начавшаяся в России еще в эпоху перестройки, означает некое молодежное утопическое умонастроение, оппозиционное по отношению к жесткой отцовской морали. По сути дела, карнавально-игровое мироощущение, столь активное в России в последние два десятилетия, есть выражение духа оппозиции между отцами и сыновьями. Если отцы символизируют дух авторитарно-патриархальной дисциплины, то сыновья – торжество инфантильной смеховой стихии, воспринимающейся освобождением от отцовской деспотической власти. Поэтому философ называет сыновей «юношами Эдипами», что относит к фрейдовской идее отцеубийства, изложенной им в своем трактате «Тотем и табу». Так за праздничным, карнавальным мироощущением эпохи реформ, характерным для молодых, философ обнаруживает трагическую иллюзию. Трагический подтекст современности будет еще более очевиден, если принять к сведению, что в распространении этой карнавально-игровой стихии заинтересованы и так называемые сторонники глобализма.

Несмотря на то, что карнавально-игровая стихия объективна и является следствием распада тоталитаризма, все же нельзя не признать, что она активно и успешно идеологизируется. В распространении этой стихии заинтересованы те, кто сегодня не хотел бы сильной России. Так, А. Панарин утверждает, что утопая в празднично-карнавальном мироощущении, юноши Эдипы (т.е. младшее поколение) невольно становятся тайными союзниками глобалистов, не заинтересованных в российской государственности. «Разумеется, – пишет он, – будь они проницательней, они бы смекнули, что помогая устранить собственную национальную государственность, они обречены в конечном счете на худшую участь – стать бесправными рабами чужой государственности и чужих сих, которые распорядятся их судьбой без отцовских сантиментов». Но в том-то и состоит «либеральная» ловушка истории, что поколение, вкусившее избыток авторитарно-патриархальной дисциплины, оказывается жертвой иллюзии переходного периода, когда своя государственность уже подорвана, а ярмо чужой, колониальной, еще воспринимается как совершенно немыслимая, потусторонняя перспектива.

Однако как бы сегодня не идеологизировалось и не расценивалось карнавально-игровое мироощущение, все же очевидно, что в истории оно постоянно возникает, сопровождая переходные этапы. Взрыв карнавального мироощущения означает выход за границы принятых в каждой культуре той или иной эпохи конвенциональных норм. Но что, собственно, означает такой выход смеха за привычные границы, как не распад сакрального, т.е. упразднение того, чему люди когда-то поклонялись и с чем себя отождествляли?

Собственно, ситуация хаоса – это не только проявление самого социума, но отчасти и реальность ритуала, в частности, праздничного ритуала. Видимо, ритуальный смех – наиболее древнейший слой карнавально-игровой природы, поскольку здесь он выражает стихию сакрального и еще не успел эмансипироваться, т.е. не стал чисто эстетическим и художественным явлением, каким он становится в эпоху Нового и Новейшего времени. Однако удивительно, что некоторые элементы древнейшего смехового миросозерцания в его фольклорных формах доходят даже до нашего времени. Этот механизм фиксирует М. Лащенко, анализируя смех ритуального обряда, сохранившегося на Украине. К этой же проблеме обращается и В. Колотаев, анализируя в знаменитую работу З. Фрейда «Тотем и табу», многое объясняющую не только в отношениях жесткого отцовского закона и молодежного бунта, но и в инверсионной логике истории, в которой это смирение перед жестким законом и будет многое определять. Вообще, праздничное время предполагает отмену действующих в обычное время запретов и, соответственно, возвращение к хаосу. Это возвращение означает, например, отмену брачных ограничений и допускает оргии, разгул: «Во время оргий падают не только нормы парного брака, но и родственные преграды». При этом ситуация хаоса в ритуале предполагает и смеховую стихию, а следовательно, элемент ряженья, оскорбление, инвективу и т.д.: «Мужчины и женщины одеваются в фантастические одежды, обращаются друг к другу с крайне непристойными фразами и совершают недопустимые гнусности прямо на деревенской площади».

Во втором разделе сборника предметом рассмотрения является праздничная стихия в фольклоре. Здесь авторы обращаются к традициям народной смеховой культуры в тех ее формах, что активно бытовали в переломные моменты русской истории, начиная с ХVII в. Эти трансформации, о чем писал  В. Топоров, проявляли себя не только на уровне политических, идеологических структур, не только на уровне власти, но и на уровне бытовом, нравственном, религиозном. В этом столетии исследователь констатирует разложение нравов, проявляющееся в жестокости, пьянстве, тяге к смерти и обозначает их как «повреждение нравов». Проявились они, в частности, в отношениях людей между собой, отношениях конфликтных и агрессивных, что выражалось в ссорах.

Н. Костомаров пишет: «Обыкновенно первое появление ссор состояло в неприличной брани, которая до сих пор, к сожалению, составляет дурную сторону наших нравов. Эта брань до того была обыкновенна, что позволяли ее себе духовные лица, даже монахи и притом в самой церкви. Сами женщины и девицы следовали общему обыкновению, и даже дети, рассердившись на родителей, повторяли слышанное ими от взрослых, а родители не только не останавливали их, а еще и сами бранили их так же. Церковь преследовала это обыкновение, и духовные поучали, чтоб люди друг друга не лаяли позорною бранью, отца и матерь блудным позором и всякою бесстыдною, самою позорною нечистотою языки свои и души не сквернили. Неоднократно цари хотели вывести русскую брань кнутом и батогами». Исследуя историю питейного дела на Руси, И. Прыжов формулировал: «ХVII в. заканчивал собою историю Древней Руси, которая началась столь широко и благодатно, а потом как будто не сладила с собой и расшаталась. Смолкли народные веча, пропали братчины, община была мертва, и не существовало ни народной, ни общественной деятельности. ХVII в. заканчивал собою историю Московского царства, которое, сгубив независимые области, в самом себе не нашло никакой жизни, расшаталось и умерло среди смут»

Однако дело не столько в пьянстве, как способе бегства из жизни, а в том, что в социальном космосе происходит инверсионная смена ценностей, которые, например, в античности соотносили с аполлоновскими и дионисийскими стихиями. Собственно, переходность в архаической античности известный ученый В. Иванов отождествляет с разрывом, с уничтожением и возникновением. Если аполлоновское начало связано со вселенским единством, то Дионис предстает богом соотносимого с началом индивидуации «разделенного мироздания». По мнению В. Иванова, мировая жизнь состоит в периодической смене этих состояний. Следовательно, культ Диониса означает уничтожение, смерть. С другой стороны, Дионис символизирует возврат в жизнь, возрождение. Всякий переход в социальном космосе означает культ Диониса, и именно переходным эпохам мир обязан тем, что это имя ассоциируется с распадом, хаосом и, соответственно, новым рождением, возникновением нового порядка. Поэтому, в более позднюю историю переход предполагает активизацию дионисийской стихии, о чем в связи с переходом рубежа ХIХ–ХХ вв. напомнил Ф. Ницше.

Как пишет М. Евзлин, если у человека существует потребность в космосе, то время от времени его посещает и потребность в хаосе, т.е. он должен периодически нисходить в ад хаотического, обращаться к аморфному, деструктивному, неорганизованному. Эта потребность объясняется истощением биологических ресурсов в результате необходимости поддерживать определенную форму. Чтобы восстановить энергию, структура должна быть поглощена аморфным, вернуться в хаос. Возобновление истощенных энергий достигается через возвращение к первоначальному состоянию (хаосу, тьме, воде, бесформенному). Возобновление хаотической первостихии способствует восстановлению энергии.

В сборнике «человек смеющийся» представлен в самых разных проявлениях – от древнейшего зрелищного действа, до пародии. Так, В. Добровольская рассматривает мифологические истоки ограничений и запретов на смех в русской традиционной культуре. Л. Черная выявляет стихию пародии в светской литературе, а В. Ковпик – в фольклорно-смеховых реакциях на духовные стихи и богослужебные тексты. А. Розов и В. Поздеев касаются смеховых проявлений в отдельных субкультурах (духовенства и горожан). Историк Л. Пушкарев пытается выявить «человека смеющегося» в фольклоре, в частности, в русской рукописной пословице.

Наконец, весьма оригинальной и в высшей степени первооткрывательской является статья практика кукольного театра, энтузиаста и знатока истории этой разновидности зрелищной культуры А. Грефа, впервые обращающего внимание читателя на архаические истоки звукового ряда представлений, связанных с Петрушкой. Именно эта статья ставит точку над «i» в выявлении связей между смехом и ритуалом, т.е. между смехом и стихией сакрального. Ведь смех Петрушки связан с символикой мира иного и мира сверхчувственного. Таким образом, в случае смеховой акции необходимо иметь в виду контекст. Важно акцентировать внимание на том, что многие авторы стремятся найти ответ на вопрос о том, соотносится ли смех исключительно с праздничным временем и пространством, или же он проявляет способность к их преодолению. И вообще, насколько смеховая стихия обусловлена пространственно-временными константами. По-видимому, когда происходит отрыв смеховой стихии от ритуала, можно констатировать распад сакральных обществ, являющихся максимально иерархизированными и предельно организованными.

Архаическое общество не допускает хаоса, стремясь к упорядочиванию всего, в том числе, и вещного мира. Каждая вещь должна соответствовать своему месту и лишь это делает ее сакральной или частью сакрального. «Можно даже сказать, что именно пребывание на своем месте делает ее (вещь. – Н.Х.) сакральной, поскольку при нарушении этого, хотя бы даже мысленном, оказался бы разрушенным весь мировой порядок, следовательно, вещь, занимая принадлежащее ей место, способствует поддержанию его»{C}{C}{C}{C}[xiii]{C}{C}{C}{C}. Эпохи распада сакрального означают выпадение вещей со своего места, игру с вещами, что порождает специфический жанр комедии.

...Это перемещение вещи с высокого положения на низкое означает неопределенность, неупорядоченность, следовательно, хаос, состояние перехода. Такое состояние сопровождает переход от идеациональных культур с присущим им сакральным напряжением к культурам чувственным, секуляризированным, что в эпоху Плавта и Теренция, т.е. в эпоху высвобождения смеховой стихии и имело место в античности. 

Однако расцвет комического – лишь выражение перевернутого мира или «мира наизнанку», мира, вышибленного из привычной колеи, когда конвенциональные формы смеха упразднены, и смех становится непосредственным выражением распространяющихся в социуме настроений. Следовательно, речь идет о ситуации, которую можно было бы назвать социальной аномией или переходной ситуацией с присущим ей хаосом. 

...Поскольку рубеж ХХ–ХХI вв. тоже является переходной эпохой, то, как нами уже сказано, это обстоятельство и объясняет распространение в России карнавально-игрового мироощущения. Статьи, посвященные современным проявлениям смеха, составили пятый раздел издания. Разумеется, более всего в нашей ситуации смех проявляет себя в анекдотах (статьи П. Бородина). Можно утверждать, что мы переживаем ренессанс анекдота. В силу этого, он заслуживает специального рассмотрения.

В ситуации беспрецедентного дефицита свободного времени анекдот, несколько фраз которого могут вызвать праздничное настроение, компенсирует недостаточность общения с большими фольклорными формами и жанрами. Хотелось бы, чтобы в исследованиях об анекдоте выявлялись субкультурные нюансы, ведь интеллигент шутит иначе, чем рабочий, а рабочий иначе, чем банковский служащий, дилер или менеджер. Однако в любом случае фигура «нового русского» в анекдотах, которым посвящена статья П. Бородина, затмила все остальное. Следовательно, обращаясь к современному анекдоту, мы можем изучать социальную психологию рубежа ХХ–ХХI вв.

Таким образом, в предлагаемом издании предпринят как экстенсивный, так и интенсивный способы анализа самых разнообразных проявлений «человека смеющегося». Подобный подход связан с тем, что смех – одно из самых сложных явлений в культуре. При углублении в расшифровку природы, значений, функций смеха, а также социально-культурных предпосылок его превращения в фактор трансформаций общественного сознания, исследователи сталкиваются с серьезными вопросами, требующими погружения в психологию, социологию, историю, этнографию, политологию, искусствознание, культурологию и т.д. Понимание комплексности «расшифровки» смеха как явления сложносоставного, требующего научного осмысления на стыке проблемных полей и методологий разных наук, и определило замысел и реализацию представленного сборника.

Tags: смех фольклор народное творчество филосо
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments