wladimire (wladimire) wrote,
wladimire
wladimire

Category:

Воспоминания о Литинституте. Нина Краснова.

Нина Краснова



...Я хорошо сдала экзамены в Литинститут, набрала 24 балла при проходном балле 20, но когда приемная комиссия вывесила на стене около своих окон список абитуриентов, зачисленных на первый курс, я не нашла себя в этом золотом списке. Это было для меня трагедией, концом света! Я пошла к ректору Литинститута Владимиру Федоровичу Пименову и спросила, почему меня нет в списке. Он сказал: «Получилось недоразумение (по какому-то закону подлости)». – «Так исправьте его, внесите меня в список». – «Нет, теперь уже курс укомплектован, и ничего нельзя исправить, поздно... Приходите к нам сюда поступать на следующий год». – «Без экзаменов?» - «Нет, с экзаменами»... На колу мочало, начинай все сначала...
...По жребию судьбы, который я не считаю жалким для себя, я попала в творческий семинар поэзии к известному советскому поэту, Евгению Ароновичу Долматовскому, автору таких песен, как «Моя любимая», «Ночь коротка», «Эх, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы», «Ой, Днепро, Днепро», «Сормовская лирическая», «А мы случайно повстречались» и т.д., которые стали советской классикой, и целых пять лет занималась у него в семинаре, который проходил по вторникам, в аудитории на втором этаже. В семинаре было около двадцати человек: Арнольд Братский (Вакс), Виктор Гофман, Геннадий Иванов, Сергей Каратов, Марина Колюбакина, Николай Никишин, Петр Прибылов, Александр Руденко, Юрий Садовский (Хвостиков), Татьяна Шеханова, Светлана Бартохова (из Белоруссии), Шамиль Казиев (из Дагестана, табасаранец), Сабит Мадалиев (из Узбекистана), Зульфия Атоуллоева (из Таджикистана), Виталий Печерица (с Украины), Игорь Якайтис (из Латвии), Андрей Андреев (из Болгарии), Фикре Толоса (из Африки, из Эфиопии, как предки Пушкина)...
...Евгений Аронович никогда никому из своих «семинаристов», даже если кто-то из них написал очень плохие стихи, не говорил: «Ты графоман и бездарь!». - Таких студентов он в семинар не набирал, а значит все у него в семинаре были, по его мнению, как минимум – таланты... И если кто-то сейчас написал плохие стихи, то потом он же, может быть, напишет и хорошие.
Евгений Аронович никогда никого из своих студентов не противопоставлял друг другу и никогда никого не сшибал лбами друг с другом и никогда никого не унижал и никому не говорил: «Ты графоман и бездарь, а вот твой сосед по столу – талант и, может быть, даже гений». Или: «Ты – талант, а твой сосед по столу – гений».
Как-то раз Евгений Аронович сказал нам шуткой, в очень деликатной форме, чтобы не подчеркивать, кто из нас есть кто, и чтобы никого не обидеть:
- Я понимаю, что не может выйти сразу 15 гениев из одного семинара...
А Сергей Каратов (который тогда был Курбангалеевым) тут же добавил свою парцелляцию:
- Но 12 гениев может и должно выйти.
И получилась шутка в квадрате.
...Атмосфера семинаров Долматовского всегда была как бы и строгая, но и в то же время и нестрогая. Долматовский никому не запрещал откалывать какие-нибудь шутки, которые возникали иногда как бы из ничего и представляли собой игру слов и смыслов, но в то же время иногда несли в себе иногда очень серьезные подтексты. 


...На третьем курсе к нам в семинар пришел «новенький», поэт из Эфиопии Фикре Толоса, черненький «негритенок» с очень кудрявой аккуратной прической, шариком, и с удивительно приятными европейскими чертами лица. У меня в детстве была такая пластмассовая куколка с крутящимися ручками и ножками, такой негритенок, точь-в-точь, как Фикре. Фикре говорил, что эфиопы не считают себя неграми и обижаются, когда их называют неграми, потому что у них только кожа черная, а черты лица европейские. Долматовский называл его Фикрюшей, на русский лад. Как-то раз (24 февраля 1976 году, как я записала в своем бортовом журнале семинаров, который я вела, как дневник, и который сохранился у меня в архиве), Фикрюша выступал оппонентом стихов Зульфии Атоуллоевой, разобрал подстрочник ее стихотворения, а потом стал разбирать чей-то перевод ее стихотворения, сделанный по ее подстрочнику, и не понял, что это перевод, и сказал про перевод: «А это стихотворение повторяет предыдущее, но предыдущее - лучше, чем это (то есть подстрочник лучше, чем перевод)».
...Когда Фикре Толоса (темнокожий и темноволосый) и Светлана Бартохова (белокожая и светловолосая) как-то раз вдвоем вошли в аудиторию,  Долматовский посмотрел на них и сказал:
- Они вошли в аудиторию, как негатив и позитив.

...В 1995 году я, по просьбе жены Евгения Ароновича Долматовского Мирославы Ивановны, написала свои мемуары о Долматовском. Поэтому здесь сейчас не буду повторять всего, что я там написала. Как говорится, смотрите эти мемуары (они печатались в журнале «Наша улица», в № 8-2001).
...К этому я могу добавить, что в мае 1996 года той аудитории, где Евгений Аронович проводил свои семинары, было присвоено его имя и на двери этой той аудитории появилась мемориальная доска в честь покойного мэтра. Я тогда присутствовала на этом торжестве, со своим однокурсником Сергеем Каратовым, с Тамарой Жирмунской, с Василием Субботиным, с ректором Литинститута Сергеем Есиным и написала информацию об этом, а «Литературная газета» напечатала ее (см. № 21-1996). В аудитории Евгения Долматовского потом вел семинары Евгений Рейн.
По ассоциации с мемориальной доской Долматовского мне почему-то вспомнилась шутка одного нашего семинариста Арнольда Вакса, связанная с другой доской, с табличкой «Е. А. Долматовский», которая висела на двери нашей аудитории во время его семинаров. Как-то раз в перерыве между двумя частями семинара Евгений Аронович открыл дверь, чтобы войти в аудиторию, и нечаянно задел плечом эту табличку «Е. А. Долматовский», и она упала с двери на пол. Арнольд Вакс, трогая себя за свою густую карломарксовскую бороду, черную, как вакса, сказал:
- Евгений Аронович уронил себя...
Долматовский услышал эту жестокую в своем подтексте шуточку, но не прореагировал на нее. И не наказал Арнольда за нее. И тем самым не уронил, а поднял себя в моих глазах и в глазах своих семинаристов. И тем самым пристыдил Арнольда, который уронил себя, когда решил поиграть в слова и посмеяться над своим руководителем.
...Долматовский ни в чем не уронил себя как наш учитель. И очень многим из нас помог в жизни, а не только в поэзии. Например, Сергею Каратову он помог после института остаться в Москве, чтобы не завянуть в своем Миассе Челябинской области, откуда он когда-то приехал в Москву. А Петру Прибылову и Александру Руденко он написал предисловия к первым книгам стихов...
У Андрея Дементьева, который тоже учился в семинаре Долматовского, только в другие годы, как и Кирилл Ковальджи, и Тамара Жирмунская, и Василий Субботин, и Владимир Соколов, и Евгений Винокуров, и Эдуард Асадов, и Людмила Щипахина, и Гарольд Регистан, и Евгений Евтушенко (который недоучился у него), и мой земляк Евгений Маркин, младший товарищ Солженицына, есть стихи: «Не смейте забывать учителей!». А тем более – ругать их. Я никогда не забывала своего учителя Евгения Долматовского и никогда не ругала его, если кто-то пытался ругать его как советского функционера и ждал этого и от меня, и всегда говорила: «Я не ругаю своих учителей». И это относится не только к Долматовскому, а ко всем моим учителям, которые у меня были и есть и которые помогли мне стать тем, кем я стала. Кстати сказать, многие ученики Долматовского потом стали моими учителями, друзьями и покровителями. И тот же Андрей Дементьев, который печатал меня в журнале «Юность» и включал меня в вечера поэзии молодых поэтов Москвы, даже когда я жила в Рязани, и та же Тамара Жирмунская, которая все время приглашала меня выступать с поэтами на литературных вечерах в ЦДЛ и в ЦДРИ, и тот же Кирилл Ковальджи, который и в журнале «Юность» помогал мне печататься, и потом в «Кольце А» и который написал и напечатал в «Независимой газете» великолепную рецензию на мою самую толстую пока книгу «Цветы запоздалые», которая вышла у меня в 2003 году в издательстве Юрия Кувалдина «Книжный сад».   

...На первом курсе Литературного института меня угораздило выскочить замуж за студента второго курса, с которым я после института развелась, потому что поняла, что не могу совмещать творчество и семейную жизнь, не могу впрячь «коня и трепетную лань» «в одну упряжку». И потому что для него семейная жизнь была важнее поэзии, которую он в конце концов и бросил, а для меня поэзия и вообще литература – была важнее семейной жизни, которая требовала от меня слишком большой траты сил на решение и урегулирование семейно-бытовых проблем, отрывала меня от творчества и не давала мне воспарить душой в небо, а кроме того лишала меня уединенности, которая мне была нужна, чтобы читать книги и писать их. Но зато в результате семейной жизни у меня появились циклы стихов «Потерянное кольцо» и «Семейная неидиллия», которые потом превратились в одноименные книги.      

...Если бы сейчас мне пришлось выбирать, куда пойти учиться, я бы опять выбрала только Литературный институт и пошла бы учиться только туда. Ни о каком другом вузе я никогда не мечтала и вспоминаю его всегда с любовью. И весь свой курс, и Евгения Ароновича Долматовского, и всех преподавателей, которые преподавали там в пору моего студенчества. 

...Филологическое образование со всей его большой филологической программой, которое давал студентам Литературный институт, на некоторых из них и даже на многих давило так, что костер их таланта и вдохновения потухал и они опускали руки и впадали в уныние и депрессию и переставали писать стихи и вообще переставали писать.
...На первом курсе почти все студенты Литературного института считали себя гениями, которые перевернут весь литературный мир. На втором курсе, ощущая на своих плечах всю русскую и мировую литературу, многие начинали сомневаться в самих себе и начинали считать себя уже не гениями, а талантами. А на третьем и четвертом многие бросали писать стихи и вообще писать, потому что понимали, что они не могут конкурировать с русскими и мировыми классиками, а некоторые к пятому курсу приходили с тем, с чем пришли в институт, и им даже было нечем защитить свой диплом. Один студент моего курса пришел в институт с пятеркой по творчеству, а защищал диплом статьей о сельском хозяйстве, потому что за пять лет не написал ни одного стихотворения (а может быть, он и в институт-то поступал с чужими стихами? в истории института и такое бывало и не такое бывало).

...Я знаю, что некоторые выпускники Литературного института считают, что Литературный институт ничего не дал им и что они с успехом обошлись бы и без него. А мне он дал очень много, в том числе и высшее филологическое образование, которое, кстати сказать, в советское время было бесплатным, а сейчас оно в основном платное, и сейчас я, которая вылезла в Москву из глубокого подвала, как «дитя подземелья», из очень бедной семьи, где у моей мамы было нас четверо детей и мы все росли без отца и жили в очень тяжелых условиях, могла бы вообще никуда не вылезти и не пробиться и не получить вообще никакого образования. И я не представляю себе, что бы я делала без Литературного института и где бы я сейчас была, в какой дыре, если бы в свое время не поступила сюда и не училась бы здесь.

...Писатель-педагог Симон Соловейчик говорил: образование дают, но его еще надо уметь взять. Мне кажется, я взяла от Литературного института все, что могла, по крайней мере - очень много. А кто-то ничего не смог взять. С чем пришел туда, с тем и ушел, с пустым багажом. Только еще поднабрался всего плохого...
...Когда я уезжала в Москву поступать в Литературный институт, мои рязанские собратья по перу пугали меня Литературным институтом, как Фантомасом и Дракулой, говорили мне: «Он испортит тебя. Он погубит тебя. Ты научишься там пить и курить и по рукам ходить». Но ничему этому я не научилась. И когда вернулась в Рязань, все там удивлялись мне: «Ты в Литературном институте, что ли, не училась? А если училась, то почему ты не пьешь  и не куришь и не (так далее)?..».   

...Я училась в Литературном институте на очном отделении поэзии, но по совместительству с этим, из-за маленькой стипендии в тридцать восемь рублей, все время подрабатывала там то дворником, то машинисткой в машбюро, то дежурной на сигнализации в хозчасти, то кладовщиком... И когда в 1977 году окончила институт, по инерции проработала там до февраля 1978 года, а потом уехала в Рязань, по семейным причинам, на месяц или на два-на три, разводиться со своим мужем без его присутствия, и надеялась быстро вернуться в Москву. Но застряла в Рязани на 14 лет: то вступала там в Союз писателей, то стояла в очереди на квартиру, то получила ее и сидела и работала там в новых для себя условиях и наслаждалась этим и написала автобиографический роман-non/fiction («нон-фикшен») «Дунька в Европе», 1125 страниц на машинке, и никак не могла запрячь или запречь в свои «санки» «кобылку бурую» и уехать на ней в Москву. Я всегда долго запрягаю коня, но потом еду на нем очень быстро. И в 1992 году я запрягла своего символического коня и в один день переехала на нем в Москву, со всей своей библиотекой (шесть шкафов с антресолями), со всем своим архивом и с публикациями в «толстых журналах» - в «Новом мире», в «Москве», в «Дружбе народов» и в «Юности». Долматовский говорил провинциальным студентам: «В Москву если въезжать, то на красном коне!». На таком я и въехала. И какое-то время, пока не осмотрелась, не огляделась вокруг себя и не поняла, куда и в какую сторону мне идти, я опять работала в Литературном институте машинисткой (со своей подружкой-москвичкой, которая работала там). А ректором Литературного института тогда был уже не Владимир Федорович Пименов, и не Борис Николаевич Тарасов, как сейчас, а писатель Сергей Николаевич Есин, мой земляк, у которого, как и у меня, рязанские, мещерские корни (он из Спас-Клепиков) и с которым у меня возникли очень хорошие, дружеские отношения и сохраняются такими до сих пор, как и со всем Литературным институтом в целом, и с библиотекой, и с кафедрами, куда я забегаю время от времени и приношу туда свои книги и регулярно доставляю новый литературный журнал «Наша улица», в котором печатаюсь с первого «пилотного» номера, с 1999 года, и на который работала все эти годы на общественных началах, то есть на одном энтузиазме, как комсомольцы 20-х годов, и как Павка Корчагин на железной дороге.

...В 1993 году к ректору Сергею Есину в его резиденцию на Тверском бульваре, 25, приехала из Рязани корреспондентка газеты «Приокская правда» Татьяна Машечкина и взяла у него интервью «о времени», в которое мы живем, «о себе» и о литературе. Он тогда сказал:
- Сейчас мы имеем время рефлексии, которое я описал в своем «Соглядатае», то есть время, когда все в стране неясно, когда общество рефлексирует, правительство и Верховный Совет рефлексируют, а в результате мы живем все хуже и хуже и топчемся на одном месте. Недавно у меня вышел еще один роман – «Казус, или Эффект близнецов». Там ситуация несколько фантастична – деятели культуры и искусства, телевидение и радио, газеты из-за тяжелых условий, в которых они оказались, объявляют в стране всеобщую забастовку. Страна погружается во мрак, кругом царят дикость и запустение. Ситуация, повторю, фантастическая – только насколько?
И тут же он посоветовал Татьяне Машечкиной пойти в машбюро, где я тогда работала, и спросить у меня, что я думаю о нашем времени и о поэзии, что это такое, нужна или не нужна она в наше время. Я сидела за машинкой и печатала списки абитуриентов для приемной комиссии. И сказала первое, что пришло мне в голову:
- Поэзия – это символ красоты. А красота нужна всегда и везде, тем более в наше смутное время.
- Наше смутное время превратило многих поэтов и писателей в изгоев.
- Да. Сейчас, когда поэты не получают гонораров за свои стихи и могут издавать свои книги только за свой счет или за счет спонсоров, многие остались без средств к существованию. Поэзия сейчас стала как бы никому не нужна. Но что это будет за страна, если в ней не будет поэзии, и что это будет за культура, о котором мы печемся?  Меркантильный Бог Меркурий засел на трон и проводит над поэтами эксперимент на их выживаемость в экстремальных условиях.
- Я застала вас за пишущей машинкой. Вы – тоже невольный участник эксперимента?
- Да. Я вольный художник, но сейчас вынуждена работать в Литинституте машинисткой.
- Сейчас все литераторы попали в условия естественного отбора? Может, оно и к лучшему?
- Худа без добра не бывает. У нас в советское время развелось много членов Союза писателей, которые писали слабые книги, но получали за них гонорары, как Львы Толстые, на которые и жили припеваючи. Я думаю, что теперь, когда литература больше не приносит никому денег, литературой будут заниматься только настоящие писатели, подвижники, а другие отсеются и уйдут в другие области и найдут себе в жизни другое применение. И будет ясно, кто есть кто, ху ис ху.
- Существует мнение, что многие писатели, которые уезжают из провинции в Москву, погибают здесь. Уедут – и сгинут, и где они? Их нигде нет.
- Ну а кто знает, сколько талантов погибло в провинции?

...Когда я работала при Литературном институте машинисткой, в пору моего студенчества и постстуденчества, в советское и постсоветское время, я печатала там не только официальные бумаги для Литературного института, но и рукописи писателям, тому же Владимиру Алексеевичу Солоухину, и преподавателям Литературного института, критикам, литературоведам. И училась на этих рукописях литературному мастерству, искусству слова и набиралась ума-разума. Кстати сказать, официальные бумаги Сергея Николаевича Есина всегда были очень нестандартными по своему стилю и по своему языку, и там всегда присутствовала улыбка автора, писателя, это были страницы изумительной прозы. В своих бумагах он обращался к официальным лицам, например, в такой вот непривычной для советского времени аристократической форме: «Уважаемая госпожа (такая-то)! Не сочтите за труд прочитать мое письмо и отнестись к нему с должной благосклонностью... Имею честь сообщить Вам... довести до Вашего сведения... что единственный в стране и в мире Литературный институт... испытывает большую нужду в замене старой сансистемы на новую, а также старого инвентаря для хозчасти на новый, под которым я имею в виду совковые лопаты, метла березовые, веники просяные, ведра цинковые и т.д., а также... Не будете ли Вы так добры... не соизволите ли Вы... оказать нам содействие в приобретении всего этого... Ваш покорный слуга, ректор Литературного института...» (я цитирую сам стиль письма, а не текст слово в слово). 

..

...Когда я работала при Литературном институте кладовщиком (почти как «когда я на почте служил ямщиком»), я разбирала на складе шкаф с бумагами Литературного института и нашла там кипы отчетов кафедр о работе со студентами, в том числе и отчеты кафедры творчества. В некоторых отчетах 60-х годов фигурировало имя Николая Рубцова, у которого, оказывается,  всегда были «хвосты», то есть двойки по каким-то дисциплинам и  переэкзаменовки, и в одних бумагах говорилось, что Николай Рубцов отчислен из Литературного института за «неуспеваемость», но потом восстановлен, а в других говорилось, что он отчислен из Литературного института за «творческую несостоятельность»... но потом восстановлен (?).
...Я знаю, что Роберт Рождественский когда-то хотел поступить в Литературный институт, но не прошел творческий конкурс.
...А Евгений Евтушенко, который занимался в семинаре Евгения Долматовского, был в сложных отношениях с мэтром, позволял себе какие-то дерзкие выходки по отношению к нему и написал такие стихи про двух Евгениев, про себя и про него: «Я Евгений, / Вы Евгений, / Я не гений, / Вы не гений. / Я ...вно, и вы ...вно. / Я недавно, вы давно». И в конце концов со скандалом ушел из Литературного института и недоучился там и потом много лет не мог защитить там диплом и получить «корочки» диплома. Пименов говорил: «Пока я – ректор, Евтушенко не защитит диплом». Поэт был уже всемирно известным и был уже академиком многих академий, а диплома Литературного института у него все не было. И только несколько лет назад, при Сергее Есине, он наконец досдал экстерном все экзамены и получил диплом. Евтушенко – самый вечный студент.
Такие вот есть парадоксы в истории Литературного института и литературы.   

...Про Беллу Ахмадулину кто-то из студентов или из преподавателей или из поэтов рассказывал мне, как она вела себя на экзаменах, к которым почти никогда не готовилась. Она надевала платье с большим декольте, из которого высовывались на две трети ее тогда, в студенчестве, пышные груди, садилась перед преподавателем и говорила ему: «Профессор, вы понимаете, я так волнуюсь, что не могу вспомнить, в каком году было восстание декабристов (или что-то такое еще, про декабристов я говорю просто к примеру). Я знаю это, но не могу вспомнить, потому что я очень волнуюсь, профессор...» - и при этом она подкладывала обе ладони себе под груди и таким образом клала их себе на ладони, как на чаши весов, и груди начинали колебаться, как на весах, и профессор стеснительно опускал глаза в зачетку и говорил поэтессе: «Хорошо, хорошо, успокойтесь, я вам верю...» - и ставил ей «хор» или даже «отл». Белла Ахмадулина тоже в свое время недоучилась в Литературном институте и ушла оттуда, как и Евгений Евтушенко, а с ними и еще кто-то. 

...В 80-е – 90-е годы в Литературном институте работали, вели семинары мои старшие товарищи по перу Николай Старшинов, Владимир Костров, Юрий Кузнецов, с которым я познакомилась в 1987 году на празднике Варшавская Осень Поэзии в Польше (Старшинов и Кузнецов работали там до конца своей жизни)... Евгений Рейн с 1993 года проводит семинары в той самой аудитории, где их проводил Евгений Долматовский.        
В Литературном институте сейчас работает моя однокурсница Светлана Молчанова, она теперь профессор, не кислых щей, еще работает друг моих друзей Юрий Минералов, тоже профессор, и работает жена моего однокурсника Владимира Вигилянского и моя однокашница Олеся Николаева, и ученик моей подруги Татьяны Бек Сергей Арутюнов, я встречаюсь с ними время от времени то там, то сям, на каких-нибудь вечерах. В Литературном институте работала, вела творческий семинар и поэтесса Татьяна Бек, моя литературная подруга, царствие ей небесное. А ее ученик Евгений Лесин работает редактором Ex libris-a в «Независимой газете» и пишет стихи в стиле нового андерграунда, каких до него ни один андерграундец, ни один андерграундовец не писал. У меня есть куплет-частушка о нем.

Женя пишет книжки с матом.
Я, ни в чем не споря с Женею,
Дать ему за это сникерс
Дам в СП распоряжению. 

...Когда Евгений Аронович Долматовский выпустил нас из стен своего семинара и из стен Литературного института и сказал нам, как говорится: «Летите, голуби, летите (и станьте птицами высокого полета)!», - он пророчески сказал: «Лет через десять у кого-то из вас уже будет имя, но не раньше, чем лет через десять». «У-у-у, как не скоро! Через десять лет! – подумала я тогда. – А пораньше это не получится?». Терпи, казак, атаманом будешь. 
И вот через десять лет, в 1987 году, почти весь наш курс встретился в родных стенах на Тверском бульваре, 25, на родной территории. Некоторые приехали из-за границы: болгарин Спас Попов – из Болгарии, Ян Иштванчин и Карел Богуницкий – из Чехословакии... Я – из Рязани, где я тогда сидела, как курица на яйцах, и писала стихи, дневники, а кроме того - письма своим литературным коллегам, поддерживая с ними свои отношения таким эпистолярным образом. За это время мало кто из нас изменился внешне. И мы все тут же узнали друг друга, не то что герои Шекспира и Лопе де Вега, которые через десять лет уже узнать друг друга не могут. Некоторые из нас  посолиднели, вот и все, но никто не постарел. Я тогда была автором уже трех книг, которые вышли в престижных издательствах советского времени: в «Советском писателе» и в «Молодой гвардии», и обрела кое-какое имя и широкую известность в узких кругах. Некоторые другие мои однокурсники тоже успели издать книги и сделать себе какое-то имя. Сергей Каратов тогда был массовиком-затейником кафе поэтов на Сретенке и повел нас всех туда, где мы и гульнули на славу и попировали за одним столом. А до этого мы выступили в Малом зале ЦДЛа, явили себя миру всем своим кагалом. Из преподавателей с нами были Джимбинов и Гусев. А с Долматовским мы сфотографировались во дворе Литературного института, под щебетанье воробьев и треньканье синичек.
Через двадцать и через тридцать лет, то есть двадцать лет спустя, как в «Трех мушкетерах», и тридцать лет спустя, наш курс уже не смог собраться, некому было организовать все это и ни у кого не оказалось свободного времени для этого. Но я нередко встречаюсь в Москве кое с кем из своих однокурсников и однокашников. С Геннадием Ивановым, который стал членом правления Союза писателей России, я недавно виделась в литературном музее Пушкина в Хрущевском переулке, на празднике Алтая... С болгарином Андреем Андреевым – на вечере в болгарском культурном центре в Москве, там же и с Александром Руденко, который читал свои переводы стихов Андрея Андреева, и с Николаем Никишиным и опять же с Геннадием Ивановым. А со Светланой Молчановой, которая стала профессором Литературного института,  – я недавно столкнулась в ЦДЛ, на вечере Кирилла Ковальджи, она была и на моем вечере в ЦДЛ. А с Сергеем Каратовым мы не только встречаемся на вечерах, но и перезваниваемся по телефону, он стал мне литбратом, с которым мы к тому же оба печатаемся в журнале «Наша улица», и он пишет не только стихи, но и прозу и написал эссе обо мне, лирическую монографию. А я к 60-летию Сергея написала ему свое посвящение в стихах:

Мой однокурсник С. Каратов.
Лоб у него почти Сократов.
И что-то в мыслях С. Каратова
Такое тоже есть Сократово.

Нет места грязным в нем мыслишкам.
Мы чем-то с ним похожи слишком.
Открыто сердце С. Каратова,
Но очень много в нем сокрытого.

С Мариной Колюбакиной я в этом – 2007 – году виделась в Дагестане, в Махачкале, куда ездила с группой художника Джавида, друга Валерия Золотухина, организовывать и проводить там персональную выставку этого художника-дагестанца из села Кабир. Марина после Литературного института вышла замуж за своего однокашника Магомеда Ахметова и уехала с ним в Махачкалу. Он работал там секретарем Расула Гамзатова, а она стала переводчиком Расула и перевела несколько книг его стихов, а кроме того – и много стихов народных поэтов Дагестана, а сейчас Магомед Ахметов – глава Союза писателей Дагестана, а Марина – его помощница, «железная леди» литературного мира Дагестана, звезда востока, «шахиня». С Мариной мы встретились как лучшие подруги, и обе почувствовали себя студентками, которые расстались только вчера, а не тридцать лет назад, и обе мы не могли наговориться друг с другом, нам с ней было о чем поговорить и что вспомнить. Марина и ее сын Мурад свозили нашу группу на площадку горы Тарки-Тау и угощали нас четырьмя видами шашлыков: бараньим, куриным, печеночным («ханским») и еще - рыбьим. Встретилась я в Махачкале и еще с одним своим  однокашником – Магомедом Насруллаевым, который сам разыскал меня там, когда узнал, что я приехала, и показывал мне и всей нашей группе Махачкалу. Он сейчас пишет книгу о Расуле. В Союзе писателей, который находится через две улицы от Каспийского моря, я увиделась со всеми «ребятами» из Дагестана, которые учились в Литинституте и которые теперь стали седовласыми «акынами».

...Тверской бульвар, 25 – мое литературное гнездо, где я росла и воспитывалась и оперялась и училась летать и откуда давно улетела, но куда все время возвращалась и возвращаюсь не только мыслями своими, но и своей собственной персоной...
Тверской бульвар, 25 – мое первое родное место в Москве, точка отсчета моего пути в большую литературу через тернии к звездам, мой «нулевой километр», мой родной дом, где я хорошо чувствую себя и где каждая отполированная моими подошвами ступень лестницы знает и помнит меня, и где каждый дуб во дворе этого дома знает и помнит меня, и каменный Герцен на площадочке между дубов, каменный не гость этого сакрального литературного мира, литературной «фабрики звезд» в самом центре Москвы, а его хозяин и покровитель, у которого не каменное сердце.
Мир этому дому! Мир этому миру! И благословение всех девяти муз и Аполлона!

...Я в детстве мечтала стать поэтессой и писательницей, и стала ею. И Литературный институт помог мне в этом. За что ему спасибо. Я еще недореализовала сама себя и свой творческий потенциал, но я думаю и надеюсь, что у меня еще есть время сделать это.

"НАША УЛИЦА" №115 (6) июнь 2009
Tags: Долматовский, Краснова, литинститут
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments