March 28th, 2019

Владимир Емельянов

Мои твиты

Владимир Емельянов

Автографы. "Земля под крылом". Девятьяров А.А.

ПЕРВЫЙ АВТОГРАФ

Недавно купил я новые стеллажи и стал перебирать свою библиотеку, в которой добрая половина книг с автографами авторов и не только их...
И о каждом из этих автографов можно написать не то чтобы очерк, но и повести мало будет.
Вот, например, небольшая книжка "Земля под крылом", написанная легендарным летчиком А.А. Девятьяровым.


Открываю ее и вижу на первой странице полтора десятка подписей, две их которых удивительно похожи не только почерком. Вернее, похожи не только почерки, но и судьбы этих людей. Девятьяров и Девятаев...


И это не все удивительное, что связано с этой книгой.

Впервые Девятьяров подарил мне "Землю под крылом" в 1973 году. И в ней расписались двадцать человек - почти все герои и участники Великой Отечественной...
И надо такому случиться - я эту книгу потерял.
Пожаловался Девятьярову. Он меня успокоил: скоро выходит второе издание ее. И пригласил на презентацию.
И вновь в его книге расписались герои его произведения. Правда, теперь их было меньше - всего десять человек. Половина его боевых товарищей ушли за эти два года в мир иной.
Мы почтили их память минутой молчания.
Горечь потерь немного скрасило то, что на книжке появилась одна новая подпись: Девятаев...






Об этом случае я упомянул в книге воспоминаний о поэте Олеге Алексеевиче Поскребышеве.

Приведу небольшой отрывок из своего очерка:
"...Меня призвали в армию с Северного Кавказа. Служил в Удмуртии, в Ижевске. Привезли нас в военный городок, который еще только строился в микрорайоне с поэтическим названием «Малиновая гора». Поселили новобранцев в палаточном лагере на все лето. Днем мы занимались отделочными работами в своих будущих казармах, а по вечерам собирались возле палатки сержанта Петрова, который служил при штабе и совмещал множество должностей – от водителя командира части до почтальона, курьера, радиста и библиотекаря. Так получилось, что с творчеством поэта Олега Поскребышева меня впервые познакомил именно этот сержант.
Петров был длинный, тощий, близорукий и очень серьезный молодой человек. Он не любил шума и суеты. Выйдя из штаба с пачкой писем в руках, он не раздавал их до тех пор, пока не устанавливалась полнейшая тишина, затем клал письма на тумбочку, стоящую у входа, брал верхний конверт, снимал очки, подносил конверт почти к самому носу и зачитывал фамилию адресата. По установленному сержантом Петровым порядку, тот, чья фамилия названа, должен был вытянуться по стойке «смирно» и громко ответить: «Я!» Петров командовал: «Рядовой Кирикашвили (Соколов, Вельгуш и т.д.), ко мне!» Надев очки и придирчиво осмотрев подошедшего, он приказывал застегнуть пуговицу на воротнике, подтянуть ремень, заправить гимнастерку. Если обувь была грязной, отправлял солдата к бочонку с ваксой, чтобы тот почистил сапоги, и только после всей этой процедуры торжественно, как награду, вручал письмо получателю. Закончив раздачу почты, сержант Петров выносил из палатки старенький черно-белый телевизор «Рекорд», ставил его на тумбочку, и мы смотрели все подряд до отбоя.
Однажды шла какая-то литературная передача с участием поэтов. Звучали скучные строки, дежурные вопросы и ответы. Я уже хотел было переместиться на волейбольную площадку, но внезапно меня заинтересовало выступление очередного автора – его своеобразный говор, интонация, манера держаться (вернее, отсутствие этой самой пресловутой «манеры»). В те строгие времена «Прямого эфира» было удивительно видеть на экране абсолютно естественного человека, ведущего себя свободно, раскованно. Казалось, он не выступает по телевидению, а просто беседует с нами. Понравились мне и его стихи – яркие, звучные, не заумные, не вычурные, прозрачные как лесной родничок, доходчивые и в то же время не примитивные, но пронизанные житейской мудрой простотой. Впрочем, нередко эта простота гармонично соседствовала с многозначной народной хитрецой и иронией. Под впечатлением от услышанного я написал стихотворение, посвященное автору затронувших меня строк Олегу Поскребышеву. Помнится, через несколько дней я отослал в местную молодежную газету подборку своих стихотворений и стал ждать ответ, но шли дни за днями, а никаких известий из редакции не было и я решил, что мои вирши не произвели на сотрудников газеты никакого впечатления. Но вдруг из штаба прибежал посыльный и сказал, что меня вызывает сержант Петров. Я обрадовался, потому что обычно это происходило тогда, когда кому-то из военнослужащих присылали посылку из дома. Посылка вскрывалась в узком кругу: в присутствии получателя, почтальона, дежурного по штабу и прапорщика из отдела кадров, которого все называли «секретчиком». Получатель должен был распечатать все упакованные продукты, вещи, открыть банки, пачки сигарет на предмет проверки недозволенных вложений. Часть посылки изымалась в фонд проверяющих. Тем не менее основной груз вручался адресату и в его ближайшем окружении в этот вечер был маленький праздник.
Войдя в палатку, я удивился, застав там одного лишь сержанта Петрова. Надежды на посылку испарились и я подумал было, что все дело в моих письмах к родным и знакомым: вдруг случайно выдал какую-нибудь важную военную тайну. Я еще больше разволновался, когда сержант Петров спросил строгим тоном:
– Рядовой Емельянов, вы посылали какие-либо материалы в газету «Комсомолец Удмуртии?»
Делать было нечего и я во всем сознался.
– Так, так, так! – произнес сержант Петров. – Значит, все правильно. Значит, это про вас написано…
Он протянул мне газету и ткнул пальцем в объемную статью, напечатанную на самом верху полосы. Через всю полосу шел заголовок с удивительно знакомыми словами: «И душа запросилась в поэзию…» В подзаголовке пояснялось, что я вижу перед собой обзор поэтической почты, пришедшей в редакцию в последнее время. Я начал было читать статью, но сержант Петров навис надо мной, как колодезный журавель, и нетерпеливо ткнул тонким сухим пальцем куда-то в середину последней колонки:
– Вот здесь, здесь читай!
Торопливо пробежав глазами по тексту, я наткнулся на абзац в котором говорилось примерно следующее: нет сомнения, что плодотворнее всех представленных в нашей почте авторов работает В. Емельянов. Кажется, еще усилие – и его стихи получат право на внимание читателей…
– Да ты не туда смотришь, – теребил мое плечо сержант Петров. – Ты сюда глянь… Видишь, кто написал статью? Это же знаменитый наш поэт – Олег Алексеевич Поскребышев!
Помнится, удивленный таким преображением обычно немногословного сержанта Петрова, я пробормотал:
– Наш? Почему наш?
Он снисходительно посмотрел на меня сквозь толстые стекла очков, потом махнул рукой:
– Ах, да… Ты же не наш. Ты приезжий. А вот я – из Удмуртии, из Кеза призван. Помню, Поскребышев у нас на выпускном выступал, в школе. И мне, как лучшему ученику свою книжку подарил. С автографом! Погоди-ка, я сейчас! – Он бросился к тумбочке, достал оттуда аккуратно обернутую в белую тряпицу брошюру, развернул ее: – Вот, смотри!.
Книжка называлась «Росинка». С фотографии на меня смотрел поэт, который выступал по телевизору. И тут только до меня дошло: это ведь тот самый Поскребышев! И живет он совсем рядом, в Ижевске, а не в Москве, как я поначалу подумал, когда смотрел передачу. И передача была не московская, а местная. И я понял: что в заглавие статьи вынесена строчка из моего стихотворения, посвященного Поскребышеву. Стихотворение было слабое, длинное, в голове осталась лишь концовка его:

…В тех стихах я знакомых своих узнаю.
И подобно острейшему лезвию
Эти строки затронули душу мою...
И душа запросилась в поэзию.


Сержант Петров любезно дал мне почитать книгу Поскребышева, признался, что и сам пытается сочинять, познакомил с редактором газеты «Голос строителя» Дроздовым, с собственным корреспондентом газеты «Красный боец», где сам был военкором. С этими изданиями у меня установилось долгое сотрудничество, как и с «Комсомольцем Удмуртии», в котором, благодаря отзыву Олега Алексеевича я стал довольно часто публиковаться, а после службы был приглашен туда на работу, что и послужило главным поводом к тому, чтобы связать дальнейшую жизнь с Удмуртией. Мы сдружились с сержантом Петровым. Он много рассказывал мне об Удмуртии, о ее древней культуре, об удивительных народных обычаях. Осенью он демобелизовался. Спустя несколько недель он появился в расположении части, привез мне в подарок банку маринованных опят и книжку Поскребышева «Как черный хлеб».
Благодаря частым публикациям, в части обо мне сложилось мнение как об опытном военкоре. И когда в 1973 году понадобилось послать представителя на презентацию книги Девятьярова, выбор пал на меня. Принарядили в новую форму и отправили на литературный вечер в клуб имени Дзержинского. Участников презентации усадили на сцене. В первом ряду сидел автор и герои его книги. Во втором рядом со мной оказался Олег Алексеевич. Когда я, вручив Девятьярову подарок от имени военнослужащих срочной службы и прочитав несколько своих стихотворений о войне, вернулся на свое место, Поскребышев спросил – не тот ли я молодой поэт, о котором он написал в «Комсомольце Удмуртии». Получив утвердительный ответ, он похвалил стихи, с которыми я выступил и сделал замечание по поводу сатирической эпиграммы, в которой была такая строчка: «Свинья всегда найдет болото…» Он сказал, что так писать нельзя. Мол, в народе не зря говорят: «Свинья всегда найдет грязь». А в болото она не полезет, она не дура. Я с ним не согласился, вспомнив знаменитое: «Ох, и трудная это работа – из болота тащить бегемота», – но молча кивнул, чтобы не обижать маститого собеседника. Впоследствии я часто слышал, как он поправляет других людей, говорящих, по его мнению, неправильно. «Нет застрехи, есть стреха,,, Нет стригунка, есть стригун…» Однажды мы с женой зашли в ЦУМ и встретили там Поскребышева. Он полюбопытствовал, что мы купили. Жена сказала: «Зонтик». Олег Алексеевич тут же ее поправил: «Нет такого слова. Есть слово зонт». В другой раз, рассказывая ему о своих племянниках, я стал перечислять их: «Васька, Ритка, Мишка, Машка, Анька, Нинка, Вовка, Светка…» Олег Алексеевич упрекнул меня: «Не говори так... «Ка» – суффикс уничижительный…» Меня, тоже бывшего учителя, поначалу несколько коробил его менторский тон, позиция этакого высокообразованного мудреца и всезнайки, хотя в ту пору он едва перевалил сорокалетний рубеж. Но со временем я осознал, что во многом он был прав и такая жесткая реакция на нарушение канонов, в коих он был убежден, шла не от стремления показать свою грамотность или принизить собеседника. Это было его внутренним, почти врожденным стержнем, заставляющим открыто вступать в спор со всеми, кто по умыслу, незнанию, либо по халатности коверкал, уродовал или попросту неверно использовал родной язык. Спустя многие годы я сожалею, что многие из нас не сопротивлялись, подобно Олегу Алексеевичу, тенденциям, приведшим сегодня к страшному и непреодолимому засорению нашей речи всяческим не только иноземным, но и своим собственным мусором, словами-паразитами, которые можно перечислять бесконечно: «Ес!», «О-Кей!», «Хо-Кей!», «Блин», «Мент», «Колбаситься», «Короче», «В натуре», «Хата», «Травка», «Поставить пистон», «Секси», «Чекалдыкнуть», «Училка», «Братан», «Пестня», «Хана», «Корефан», «Кича», «Тачка», «Телка», «Мачо»… Недавно был свидетелем следующей картины: глава районной управы одного из муниципалитетов города Москвы прибыл в парк на концерт детских танцевальных коллективов и спрашивает свою спутницу (потом выяснилось, что она заведует департаментом культуры): «Что-то нас никто не спешит встретить. Кто здесь командует всей этой шушерой?» А заведующая культурой, почесывая голый пупок, томно зевнув, ответствует: «Вон тот чувак, в клетчатом прикиде…»
Выступление Поскребышева на презентации было блестящим. До этого я ни разу не видел, чтобы поэту аплодировали стоя. Казалось, это презентация не Девятьярова, а самого Поскребышева. Он не просто читал стихи. Он беседовал с залом, тонко чувствуя настроение аудитории, не давая никому ни на минуту отвлечься от того, что он говорил. После презентации Девятьяров подарил мне и Олегу Алексеевичу свою книгу. Причем он долго восхищался поэта. Этот мужественнейший человек, легендарный герой войны собирался написать еще одну книгу и просил совета, как это лучше сделать, у человека, который был едва ли не вдвое младше его. Я это говорю к тому, что обаяние и сила убеждения Поскребышева уже тогда были на непревзойденной высоте.
На книге Девятьярова расписались многие участники того вечера. Я попросил поставить автограф и Олега Алексеевича. Он расписался и сказал: «Жаль у меня нет сейчас с собой своей лишней книжки. Ну, ничего, подарю в следующий раз…» Я засомневался: будет ли этот следующий раз. Но ждать пришлось недолго. Через некоторое время в нашем военном городке у гарнизонного клуба появилось объявление: «В воскресенье в 14.00 состоится встреча с писателями Удмуртии». В этой встрече участвовали прозаики Семен Самсонов, Павел Куляшов, поэты Гай Сабитов и Олег Поскребышев. Вел встречу Гай Сабитов. После выступления каждого писателя он произносил одну и ту же фразу: «Есть ли вопросы к автору?»
Я сидел в первом ряду и спросил:
– Можно ли будет взять автографы?
Увидев меня, Олег Алексеевич наклонился к Сабитову и что-то ему сказал. Тот кивнул головой. Поскребышев вышел к микрофону и пригласил меня на сцену. Пока я шел к нему, Олег Алексеевич сообщил, что мы вместе выступали на презентации книги Девятьярова и прямо-таки заставил меня прочитать стихотворение «Блокадный хлеб». Потом достал из портфеля свою книгу «Песня колосьев», подписал и вручил мне. Не буду скрывать, после этого случая я стал самым знаменитым поэтом нашего военного городка.
Помнится, командир нашей части полковник Мартынов, поблагодарив гостей за прекрасную встречу, сказал, что завидует рядовому Емельянову. Он сам любит стихи Поскребышева и мечтает когда-нибудь получить их в подарок. Лишнего экземпляра у Поскребышева не оказалось. Вот тут и пригодился мне подарок сержанта Петрова. Я торжественно извлек книжку из кармана, попросил слова и рассказал о том, как она ко мне попала. Мартынов об этом не забыл. На следующий день вызвал к себе в кабинет, расспросил о том, как служится и предложил занять должность исполняющего обязанности начальника части по физподготовке и спорту. Так поэзия Поскребышева помогла мне продвинуться по службе и намного облегчила мою солдатскую жизнь. Я больше не копал траншеи, не перемешивал бетон, не таскал тяжелые носилки с кирпичем… А главное, у меня появилось время для творчества. За годы службы я написал две повести, несколько десятков рассказов, две сотни стихотворений. К сожалению, за три месяца до «дембеля» попал в госпиталь с воспалением легких, а когда вернулся в казарму, там было пусто. Нашу часть перевели в Саратов. Все вещи из моей тумбочки, в том числе портфель с рукописями, исчезли. Скорее всего, они были выброшены при уборке помещения. Кое-что мной было восстановлено по памяти: повесть «Топтыжка», некоторые рассказы и стихи. Остальное пропало. Но, может быть, это и к лучшему. Слабое и несущественное забылось и не мешало мне в дальнейшей работе..."


(Вл. Емельянов. "И душа запросилась в поэзию". Очерк. Из книги "Солнечная душа", Ижевск, 2009)